— Наш мир болен…
— Именно. Наш мир действительно болен. Сама структура общества заражена этой злобной сущностью, влияние которой распространяется как рак, а мы все ищем причины этого там, где их нет. Шарль Бодлер когда-то сказал, что самая изощренная хитрость дьявола состоит в том, чтобы уверить вас, что он не существует. Доминика, я чувствую, как эта сущность становится все сильнее. Я чувствую, как она приближается: открывается галактический портал, зимнее солнцестояние уже близко.
— А что, если эта злобная сущность, которую ты ощущаешь, не появится через три недели? Что ты тогда станешь делать?
Мик выглядел озадаченным.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты что, никогда не рассматривал вариант, что можешь ошибаться? Мик, вся твоя жизнь была посвящена разгадке пророчества майя и спасению человечества. Твое сознание, как и вся твоя личность, формировалось под влиянием этой веры, которую внушили тебе родители. И вера эта усиливалась с каждой новой травмой в твоей жизни, от которой ты прятался в своих мечтах. И не нужно быть Зигмундом Фрейдом, чтобы объяснить, чем на самом деле является это твое ощущение злобного существа.
Глаза Мика расширялись все больше с каждым ее словом.
— Что случится, если зимнее солнцестояние наступит, а все на свете останется по-прежнему? Как ты будешь жить, если это произойдет?
— Я… Я не знаю. Это приходило мне в голову, но я не позволял себе надолго об этом задуматься. Я боялся, что если это сделаю, если задумаюсь о нормальной жизни, я могу потерять из виду то, что на самом деле важно.
— На самом деле важно, чтобы ты прожил свою жизнь в полную силу. — Она взяла его за руку. — Мик, используй свой блестящий интеллект, чтоб заглянуть в свое сознание. Тебе с самого рождения промывали мозги. Твои родители уверяли тебя, что нужно спасти мир, а на самом деле спасать нужно Майкла Гэбриэла. Ты всю свою жизнь посвятил погоне за белым кроликом, как Алиса. А теперь тебя приходится убеждать, что Страны чудес не существует.
Мик лег на спину, глядя в вечернее небо, повторяя про себя слова Доминики.
— Мик, расскажи мне о своей матери.
Он глотнул, прочистил горло.
— Она была моим лучшим другом. Она была моей учительницей, моим товарищем, всем моим детством. Пока Юлиус неделями пропадал, исследуя пустыню Наска, мама окружала меня любовью и заботой. Когда она умерла…
— От чего?
— Тяжелая форма рака. Ей поставили диагноз, когда мне было одиннадцать. И до последнего дня я был ее сиделкой. Она стала такой слабой… Рак просто пожирал ее. Я часто читал ей вслух, чтобы отвлечь от боли.
— Шекспира?
— Да. — Он сел. — Ее любимых «Ромео и Джульетту». «Смерть выпила дыхание твое, но красотой твоей не овладела».[27]
— А где в это время был твой отец?
— Где ж еще? В пустыне Наска.
— Твои родители были близки?
— Очень близки. Они были по-настоящему родственными душами. И когда она умерла, она забрала его сердце с собой в могилу. Как и часть моего.
— Но если твой отец так ее любил, как он мог оставить ее в тот момент, когда она умирала?
— Мама и Юлиус говорили мне, что их задача куда важнее, куда благороднее простого просиживания штанов у постели. А я сидел и смотрел, как она медленно угасает. Я с самого раннего возраста был отмечен судьбой.
— Каким образом?
— Мама верила, что у определенных людей бывает очень странный дар, определяющий их жизненный путь. Этот дар накладывает на своего носителя огромную ответственность, и тогда приходится многим жертвовать, чтобы не свернуть с этого пути.
— И она верила, что у тебя есть этот дар?
— Да. Она говорила, что я наделен уникальной проницательностью и острым умом, которые передались по линии ее предков. Она объяснила мне, что те, кто не наделен даром, никогда меня не поймут.
Господи. Родители Мика свернули ему мозги. Понадобятся десятки лет терапии, чтобы вернуть его в нормальное состояние.
— Что?
— Ничего. Просто я думала о Юлиусе, который сбросил на своего одиннадцатилетнего сына все бремя заботы об умирающей матери.