Вот вам и затишье.
…Как только сила пересилит силу и взорвётся хрупкая тишина, тут и скажут свое слово испытанные кадры, которые, как известно, решают все.
В который раз приблизились мы все к той же вечной теме — жертвы и палачи, а если толковать шире — добра и зла.
«Опыт диссидентства в СССР — опыт свободного существования человека в несвободной стране»,— пишет исследователь правозащитного движения Илья Мильштейн.
Подобным опытом замечательно воспользовались в восточноевропейских странах: Гавел, Валенса, Желев, все — правозащитники, зэки. Мы же свой кровавый опыт забыли быстро. Не употребив на государственном уровне, мы выпустили его и из исторической памяти. В школах, институтах хорошо бы ввести, пусть факультативно, такое чтение, как «История инакомыслия в СССР» — огромная работа Людмилы Алексеевой или «Живи как все» Анатолия Марченко.
Не дай нам Бог окончательно забыть то время.
Алексей Смирнов сравнил правозащиту с иммунной системой в человеческом организме. Правозащита не только гарантирует от произвола власти, но и саму власть защищает от экстремистских настроений. Нашей же больной российской власти правозащитники нужны еще и как мера совести.
Пока же демократы много говорят о сталинских репрессиях и не замечают репрессий недавних, свидетелями или участниками которых были они сами. О давних жертвах — помним, о недавних борцах, и тоже жертвах, — нет.
Их немного осталось в живых, недоистребленных. Идеалисты, они не приспособились и к нынешней практичной жизни.
Тот же Алексей Смирнов, директор Центра по правам человека, получал до недавнего времени 35 тысяч в месяц.
Его помощник Юрий Шлепотин — 30 тысяч.
Юрий Гримм — сторож.
Иван Чердынцев — старый зэк тоже работал сторожем, теперь тяжело болен, без денег.
Феликс Серебров — мыкается с четырьмя детьми.
Мальва Ланда, у которой сожгли дом и ее же «за поджог» и посадили, работает газетным киоскером. До сих пор без квартиры.
Валерий Абрамкин, которому в зоне «привили» туберкулез, живет с женой и двумя детьми — в коммуналке. Хотя имеет право на квартиру и как репрессированный, и как больной.
Нынешние «демократы» предали их дважды — тем, что забыли их, и тем, что сделали со свободой.
Дело к концу. Осталось немногое — проститься с Петром Григорьевичем.
В Америке он жил бедно. Как рассказал на вечере памяти преподаватель Военной академии им. Фрунзе Владимир Антонович Ковалевский, генералу Григоренко предложили должность профессора в военной академии Вестпойнта, очень приличный оклад. Но генерал сказал: «Я благодарен этой стране, которая меня приютила, в которой сделали мне операцию. Но земля России полита моей кровью, наши страны в состоянии противоборства, и я не могу свой военный опыт и знания передавать армии потенциального противника».
Участники вечера приняли обращение к президенту России:
вернуть награды Григоренко его семье (Указом президента Петру Григорьевичу посмертно возвращено генеральское звание, но награды почему-то не возвращают);
издать труды генерала (на Западе они давно изданы);
открыть архивы П.Г. Григоренко, находящиеся в госбезопасности;
на стене академии им. Фрунзе установить мемориальную доску;
помочь вернуться на Родину вдове Григоренко — Зинаида Михайловна одна осталась в Америке. Вернуть ей квартиру на Комсомольском проспекте, из которой эту семью выкинули;
наконец, сам Комсомольский проспект переименовать в проспект имени генерала Григоренко.
Нужно не просто переименовать проспект, но и сделать все, чтобы имя Григоренко укоренилось в народном сознании, иначе переименование будет выглядеть как очередная конъюнктура властей. Необходимо, не поздно поставить на свое место все и всех. Я не могу представить на проспекте имени генерала Григоренко прогуливающегося академика Морозова. Или — или. Или Григоренко — не генерал, или Морозов — не академик.
…Петр Григорьевич умирал долго и тяжело.
На обороте этого снимка, который вы видите, Петр Григорьевич написал: «История никого ничему не учит. … Я на хутор хочу».
Написано за полтора месяца до смерти.
А когда оставалось жить считанные дни, он сказал Зинаиде Михайловне: