Я испытываю стыд за поступок. В начале перестройки один из коллег (корр. АПН) написал заявление о выходе из КПСС. Как я тогда возмутился, назвав его предателем. У меня нашлись единомышленники… Но когда мое собственное мировоззрение затрещало по швам от правды, я проклял себя за тот поступок и не мог понять, почему мой молодой коллега прознал о нашем ЦК, о Ленине и его соратниках раньше и больше меня?
Я просто нуждаюсь в покаянии. Но перед кем? В моем городе зреет и крепнет, ловко конспирируясь, не только коммунизм, но и откровенный фашизм».
Не могу назвать письмо москвича Николая Позднякова покаянным, но самооценка в нем есть, это главное:
«Вы правильно сказали: это была война! (Речь о жестоком противостоянии правозащитников и КГБ. — Авт.)
Ведь это тоже шла война.
Она была других страшнее.
Что ж не дороже, не слышнее
Тех мучеников имена?!
Понятно, что подобные крамольные вещи до 1986 года я мог читать лишь своим ближайшим друзьям. Среди них была и поэма «Предвестие», написанная в сумрачные 70-е годы. Эта поэма могла мне выйти боком, если бы кто-нибудь из моих друзей оказался неверным.
Но главное, что спасло: ни я, ни все мои друзья не поднялись до высот открытого протеста, как поднялся генерал Григоренко и его сподвижники.
Конечно, душа бунтовала и возмущалась, но кровавый режим навел такой страх, что пугала сама мысль о протесте. К тому же протест казался бессмысленным. С раннего детства запомнился мне ужас, внушенный арестом отца, а затем и отчима.
В дни вторжения наших войск в Чехословакию я наспех сложил частушку:
Пробудила ото сна
Лагерь Пражская весна.
Мы послали к ним Че-Ка —
Ни весны, ни Дубчека!..
Частушку слышали коллеги по редакции, кто-то «стукнул»: я был отлучен от загранкомандировки и отправлен в «отстойник». (Кстати, в ту роковую августовскую ночь я вместе с Главным дежурил на выпуске ТАСС, где лежала фальшивка «Призыв ветеранов-коммунистов Чехословакии к Советскому народу о помощи», которая ждала лишь сигнала из ЦК для распространения в печати).
Но все-таки большинство из нас, даже несогласных с кликой лицемеров и узурпаторов, воспринимало отвагу диссидентов как безумие. Идти сознательно, без надежды на успех, на жесточайшие, изощренные муки в неволю и на смерть никто из нас не смел. «Предвестия» я мог отдать в русские издания за рубежом, когда был в командировке в Канаде в 1980—1982 г.г. И все же не решился.
Должен вам сказать, была еще одна не менее важная причина: отвергая правление тиранов и лицемеров, мы не могли отказаться от воспринятых с детства идеалов социализма и понятия о патриотизме. Непросто было перейти «на другую сторону», против своего государства.
Социализм для нас и, наверное, для многих наших людей, был идеалом общественной справедливости. Непросто стремиться от в общем-то добрых идей, провозглашенных еще на заре цивилизации. А наш народ глубже других народов воспринял идею социальной справедливости, на ее алтарь он положил больше всех мечтаний, и жизней, и мук».
О Донкихотах и демократах
«Мне кажется, Вы не правы, когда в некоторых строках заключительной части Вашего очерка светится недоброжелательство к «нынешним демократам». Суть в том, что при всей гуманистической значимости диссидентского движения, при всей неординарности личностей многих из них, при всем их личном мужестве, все они были Донкихотами в борьбе за изменение системы. Нужны ли такие люди? Безусловно… И Вы, и я могли бы много говорить на эту тему. Но Вы, как умный человек, должны сознавать, что подлинным фундаментом существовавшей системы было отсутствие частной собственности — в экономическом плане и всеобщее господство государства, диктатуры класса распорядителей государственной собственности — в политическом. Подавление прав человека было естественным элементом существовавшей политической системы, охранявшейся и поддерживаемой экономической системой. Так что для меня борьба за права человека равна борьбе за слом антиестественной экономической системы. Только частная собственность и рыночная экономика в конечном счете могут обеспечить права человека. И в этом смысле многие из известных ныне молодых деятелей (пусть они и не приковывали себя цепями на Красной площади, не сидели в тюрьмах и «психушках», и м. б. не обладают таким личным мужеством, как генерал Григоренко) делали для восстановления прав человека ничуть не меньше, чем диссиденты.