— Если бы ты со мной посоветовался, я бы сказала: это допустимо, если за собой имеешь подкрепление, тыл. Но если решил, я бы поняла… Я пошла бы на конференцию незаметно для тебя и там, на конференции, организовала бы поддержку.
Она все время шла рядом, это была не поддержка — жертвенность. Она даже стала военнослужащей вместе с ним: подала заявление в армию, сдала экзамен по программе медсестры, была аттестована в звании старшего сержанта и направлена в медчасть бригады.
В войну Зинаида Михайловна оказалась перед тяжелым выбором: дома — больной сын и старики родители, на фронте — муж.
— Если тебя убьют, я никогда не прощу себе, — сказала мужу и отправилась на фронт.
И воздушные налеты, и артобстрелы, и прочие опасности, и военные лишения она, фронтовая медсестра, прошла.
После одного из тяжелых ранений Петра Григорьевича положили на хирургический стол, чтобы ампутировать ногу. Примчалась, ворвалась Зинаида Михайловна:
— Нет! С ним ничего не случится. Оставьте…
Главный хирург армии ответил медсестре растерянно:
— Хорошо… оставим ногу. На вашу ответственность.
Бесстрашная медсестра стала вдруг бояться обстрелов, налетов, шума боя. Врач определила — беременность. И Зинаида Михайловна покинула фронт перед самым Рождеством Христовым, год — 1944-й.
«Я часто думал, как мудро устроен мир Божий. Жизнь своего плода для матери дороже, чем собственная жизнь. Ведь сколько раз она подвергалась смертельной опасности, а относилась к этому со спокойствием. Но вот в ней зародилась другая жизнь, отдаленный орудийный выстрел начал вызывать страх… — за жизнь другого, еще неродившегося. Только Бог мог вселить это чувство. О, если бы люди научились также, по-божески, относиться к жизни ближнего своего, как прекрасен стал бы мир».
После войны семья Григоренко жила, как все: Петру Григорьевичу предложили было большую должность «с дальним прицелом», но очень скоро знакомый генерал-майор сказал ему доверительно:
— Они там придумают форму отказа, но я вам скажу, что не пропустила вас контрразведка. И подчеркнул: из-за жены.
Типичное явление, повальное: в войну люди были нужны, многих повыпускали из тюрем, от людей брали все, что они могли дать, после победы многих, как отработанный материал, отправляли обратно в тюрьмы, мало кто жил по предназначению. У Григоренко — семья 9 человек: ее родители — старики, пятеро детей. Почти у всех иждивенческие и детские карточки. Доживая последние месяцы, верный ленинец Михаил Иванович Егоров чинил соседям обувь и этим зарабатывал для семьи. Зинаида снова шила по ночам. Петр Григорьевич подрабатывал статьями в военных журналах и по своей инициативе писал кандидатскую диссертацию.
В 1962 году опального генерала отправили служить в Уссурийск. Проводы превратились в триумф — вся платформа оказалась заполнена папахами (хотя многие сослуживцы к самому вагону подойти не посмели). «Это тебе Никита не простит», — сказала жена и оказалась права.
Каждое изгнание, каждая акция заканчивались печально для здоровья. Климат Уссурийска оказался губительным для бронхов Зинаиды Михайловны, у нее началась тяжелая астма, местные врачи оказались бессильны снять приступы. У Петра Григорьевича случился инфаркт. После первых 15 месяцев тюрьмы и спецпсихбольниц, когда генерал временно ненадолго был выпущен на свободу, у Зинаиды Михайловны обнаружили рак груди. От рака груди умерла и первая жена Петра Григорьевича — зловещее повторение. К счастью, операция прошла благополучно. После следующего многолетнего заключения в Черемховской спецпсихбольнице здоровье самого Григоренко было просто изуродовано.
«Я говорил о муках заключенных спецпсихбольниц. Но ведь есть еще любящие жены, матери. Кто измерил их мучения? Что переживает та жена, которая знала своего мужа как бодрого, жизнерадостного, энергичного человека и вдруг встречает с потухшим взглядом, опущенными плечами. А потом раз за разом, от свидания к свиданию, видит, как гибнет его интеллект, как уходит навек дорогой образ. Мне трудно представить эти переживания. Я готов лучше сам идти на муки, чем видеть это на жене или детях…»
После заточения в Черемховской больнице Григоренко в сопровождении жены и прапорщика направили в одну из подмосковных психушек. Перрон в Москве был совершенно пуст, прибывший вагон окружила милиция. По путям прямо на перрон въехали две «Волги».
— Садитесь, Петр Григорьевич, едем!
— Нет, не едем, — жестко заявила Зинаида Михайловна. — Пока к вагону не пустят встречающих нас детей и друзей — никуда не поедем.