Оцепление разжали, пропустили. Снова:
— Пора ехать! А для вас, Зинаида Михайловна, места нет.
— Для меня?! — она резко открыла дверцу машины. — Это для кого-нибудь из вас нет места.
Кто-то из старших чекистов начал любезно помогать ей.
— Не обращайте внимания, этот товарищ не в курсе дела. Это место — ваше, а Петр Григорьевич — рядом, в серединочке…
В Ташкенте, после ареста, Григоренко объявил голодовку.
«Сопротивляюсь как могу. Меня снова бьют и душат, вывертывают руки, специально бьют по раненой ноге».
Обо всех угрозах Петру Григорьевичу и издевательствах над ним жена сообщала на Запад, в частности на Би-би-си, «Немецкую волну», «Голос Америки». Она спасала мужа гласностью.
Жена генерала встала у стен Лубянки, защищая не только мужа, но и всех других узников совести. Она писала протесты, заявления, письма в защиту арестованных правозащитников, требовала изменить меру пресечения, предлагала взять узников на поруки, внести за них денежный залог (при ее собственном материальном бедствовании).
Она отбивала (и отбила) мужа в отделении милиции, куда затащили Петра Григорьевича напавшие на него вечером на улице «топтуны». Она помогла бежать Мустафе Джемилеву, несколько месяцев скрывавшемуся от ареста. Вечером он зашел в дом Григоренко, заночевал, а утром пришли с обыском. Зинаида Михайловна прямо во время обыска сунула на кухне Мустафе две пары теплого белья, теплую верхнюю одежду, и тот из окна по верёвке спустился вниз. Она же, Зинаида Михайловна, когда Мустафа сломал ногу, пришла в Институт Склифосовского и из-под носа чекистов увела его из больницы…
С чекистами у нее сложились странные отношения: она открыто презирала их, они знали об этом и терпели ее. Когда Зинаида Михайловна заболела, Петр Григорьевич повез ее в Ялту (там он устроился грузчиком: безденежье уже прочно вошло в быт семьи). Зинаида Михайловна почти сразу обнаружила четырех (!) агентов: две молодые пары, игравшие роли мужей и жен, а может быть, и настоящие супружеские пары, завербованные КГБ. Шел август 1968 года. Советские танки ворвались в Прагу, и Григоренко с женой прервали отдых. «Топтуны» проспали их отъезд, поезд в Симферополе задержали на 20 минут, когда потные, запыхавшиеся чекисты вскочили в вагон. Зинаида Михайловна, глядя им в лицо, сказала громко и презрительно: «Проспали! Шляпы!». Те молча скрылись в свободное рядом купе. Когда поезд подходил к Курскому вокзалу, Зинаида Михайловна сказала в коридоре одной из жен-чекисток: «Пусть ваши кавалеры чемоданы за стариком несут». Та вскочила в купе и взволнованно передала: «Она говорит, чтобы вы за ними чемоданы несли…»
Через полтора месяца в Москве судили правозащитников, вышедших на Красную площадь с протестом против советской агрессии. Возле здания суда — вооруженная милиция, чекисты с повязками дружинников, в соседних дворах — подразделения мотополка. Все готово к провокации. Появляются рабочие в заляпанных комбинезонах. Зинаида Михайловна первая засветила их: «Что ж это ты — комбинезон натянул рабочий, а туфельки лаковые оставил». «Рабочие» растерялись, пошли обратно, один зло прошипел: «Ах ты, жидовка (?)! За ноги бы тебя, да головой об дерево, чтоб мозги выскочили». «Рабочие» вскоре вернулись, переодетые в свое, цивильное.
Ускользнув из-под домашнего ареста, Григоренко умудрился съездить под Рязань к Солженицыну, по дороге заметая следы, менял поезда, потом среди ночи искал такси. Они увиделись впервые, проговорили непрерывно пятнадцать с половиной часов. После возвращения домой раздался телефонный звонок, трубку сняла Зинаида Михайловна. На просьбу: «Петра Григорьевича!» — ответила:
— Пришел, пришел. Столько вас молодых лоботрясов и за одним стариком не уследили. И за что вам деньги платят?
На другом конце провода все покорно выслушивали.
С самого начала гонений и травм Зинаида Михайловна заявила, что в КГБ по вызовам являться не будет. Когда измученный генерал был наконец выпущен на свободу, на другой же день Зинаиду Михайловну вызвали… в милицию. Звонивший чекист заметил, что квартиру Григоренко посещает слишком много людей. «Это еще немного, — ответила она. — Много будет в воскресенье, мы объявили его днем открытых дверей. Приходите и вы…»
Смелость и открытое презрение стоили многого. Ведь раскаяния чаще всего добивались не пытками, а тем, что угрожали взять жену, близких. В этом смысле генерал мог быть спокоен за тылы. Главное, что угнетало, даже терзало его: он так и не смог стать кормильцем семьи, ее опорой. Когда его разжаловали, главным кормильцем стала Зинаида Михайловна, она по-прежнему шила по ночам. Один сын вместо того, чтобы учиться, пошел работать за 50 рублей в месяц. Вынужден был пойти работать даже больной Олег — грузчиком в овощной магазин, вместе с Петром Григорьевичем.