Но что происходит? Сулумбек Асаев заканчивает юридический факультет МГУ, и чеченцев-выпускников направляют в Ханты-Мансийский автономный округ, в Кемеровскую область… Подальше — на Север, в Сибирь.
Сулумбек уходит в армию, затем работает следователем УВД, получает прекрасную рекомендацию и приезжает в Московскую область, где ждет его девушка, с которой познакомился еще студентом.
В Домодедове он стал следователем УВД. Через два года его пригласили в прокуратуру, еще через два он стал зам. прокурора города. Раскрыл несколько безнадёжных дел о взятках и убийствах, в которых орудовали… милиционеры. Их привлекли к уголовной ответственности, несмотря на противодействие Щелокова.
Началась месть, посыпались анонимки, бесконечные проверки. Прокурор Московской области Кузнецов взял Асаева к себе — заместителем начальника следственного управления.
Непосредственный начальник Асаева, возглавлявший следственное управление, оказался зоологическим шовинистом.
Михаил X. — следователь прокуратуры Московской области того времени:
— Сидит, разговаривает с человеком нормально, как только тот выходит — кипит. «Вот морда жидовская». Или — «тварь чеченская». С евреями был сдержаннее, их в прокуратуре было достаточно.
Асаеву сказал как-то:
— Если б я работал у вас на Кавказе, я б, наверное, там за вами горшки выносил… А чего ты в Чечне своей не работаешь?
— А вы почему у себя в Пензенской области не работаете?
— Я — русский!
Если бы дело было в одном мракобесе.
В течение многих лет областной прокурор Владимир Васильевич Кузнецов пытался назначить Асаева прокурором района. Не выходило. И места свободные были. Назначали какого-нибудь рядового следователя, но не его. Кузнецову было неудобно перед Асаевым, которого ценил как специалиста, смущенно-невнятно объяснял: «Возникли трудности… подождем». В конце концов в очередной раз он сказал виновато: «Я никогда не смогу вам дать работу, которую вы заслуживаете. Вас не пропускает обком партии и никогда не пропустит: национальность…»
Не мракобес или самодур — все та же старая, сталинская система продолжала считать его недочеловеком. При том, что уже вовсю гремела пресловутая перестройка.
В 1988 году, отдав Подмосковью почти 20 лет, Сулумбек Асаев, отравленный Россией, вернулся в Чечню. Генеральный прокурор России назначил его прокурором Веденского района. В Чечне чеченцу, видимо, можно доверить то, что нельзя в Подмосковье. Характеристика снова, как и после армии, была выдана замечательная.
Но в Чечне власть была коррумпирована, слишком могучи были тейповые связи, родство и личная преданность были главной мерой. Асаев рухнул сразу на нижнюю ступеньку, вопреки предписанию генерального прокурора России его, словно студента-выпускника, назначили следователем прокуратуры.
В России был чеченцем, в Чечне оказался прорусским.
Лацис, Кедров и другие. Повторение пройденного.
Все самое уродливое, что проявила чеченская война, — и массовый захват заложников, и публичные казни, и выставление на площади отрубленных голов, вся эта дикость и варварство — изобретение не новое, это лишь повторение давно пройденного, узаконенного когда-то молодой страной Советов.
Институт заложников существовал некогда как государственная система.
Весной 1919 года «Известия» опубликовали заявление Дзержинского: «Арестованные левые социалисты-революционеры и меньшевики будут служить заложниками, и судьба их будет зависеть от поведения обеих партий».
«Заложники — капитал для обмена», — изрек известный чекист Лацис.
Во время крестьянских восстаний в Тамбовской губернии арестовывали и расстреливали женщин и детей от 1 месяца до 16 лет. Села сжигались. В отношении детей особенно усердствовал полусумасшедший большевик Кедров, он лично расстреливал малолетних «шпионов» от 8 до 14 лет. Кедров возглавил Особый отдел ВЧК и зверствовал на Севере, Лацис возглавил Всеукраинскую ВЧК.
Это были нелюди. На Украине, где свирепствовал Лацис, в одном только Киеве летом 1919-го расстреляли 3000 человек. Кедров собрал под Холмогорами 1200 офицеров, посадил на баржу и расстрелял.
По поводу же упомянутой публичной казни в Чечне, то еще в 1918 году в «Известиях» Радек в статье «Красный террор» писал: «…пять заложников, взятых у буржуазии, расстрелянных … в присутствии тысячи рабочих, одобряющих этот акт, — более сильный акт, нежели расстрел пятисот человек без участия рабочих масс».