Надо писать, чтобы помнить каждый день эту войну, как ее помнят солдатские матери.
Многие государства после кровавых войн выходили очищенными. А мы — каждое десятилетие — в крови. Мы — манкурты.
Сулумбек Асаев:
— Началось с бомбёжки города. Два с половиной месяца бомбили и уничтожали все подряд — шквал огня, стреляло все, что могло стрелять, и днем, и ночью. Тяжелые орудия, «Град» бьёт, бомбёжки — беспрерывно, с земли и воздуха, земля ходуном ходит.
По городу валялось множество трупов, в основном русских солдат. Чеченцы, какими бы они там ни были, даже бандиты, раненых и убитых уносили с собой. В редких случаях оставляли, когда под шквальным огнем не заметят друг друга. Чеченцы вывозили тела погибших на окраину, чтобы родные могли опознать. Предать тело земле — этот обычай у чеченцев в крови. Умерший, но непохороненный чеченец — это горе и позор семьи на всю оставшуюся жизнь.
Чеченцы предложили перемирие на несколько дней, чтоб собрать убитых, но российские генералы отказались. И они валялись больше месяца. Кто-то заснял их на кассету: русские солдатики, полуобглоданные собаками, свисают из танковых люков. Лиц уже не узнать. Эти видеокассеты ходили по городу, и растаскиваемые собаками тела русских солдат стали для чеченского народа символом морального падения противника: так поступает Россия со своими детьми.
Это те самые юные, необстрелянные мальчики, о которых подлый министр обороны России Павел Грачев сказал: «Они умирают с улыбкой на устах». Перед этим он предал их, бросил, сказав в начале войны, что это воюют не наши солдаты. Дудаев ответил: значит, это просто бандиты, в плен не брать. И тогда Россия вынуждена была признать своих сыновей.
Жестокость и беспредел сегодняшних дней — заказные, бытовые и прочие убийства — прямое следствие Афганистана, Таджикистана, Чечни. В мирное время за убийство человек получает 15 лет. На войне он свободен убивать своих собратьев десятками, не зная их в лицо. Убийство становится главным ремеслом в жизни.
Гипноз убийства затемнил сознание. Сегодня, в мирное время, смерть стала нашей второй жизнью.
Писать об этом малоприятно. Но сошлюсь на Куприна. Его повесть «Яма» — о проститутках, о публичном доме. Кажется, притрагиваясь к страницам, можно заразиться.
Но к этим порочным страницам он предпослал неожиданный эпиграф: «Знаю, что многие найдут эту повесть безнравственной и неприличной. Тем не менее от всего сердца посвящаю ее матерям и юношеству».
Значит, важно не то, о чем ты пишешь, снова напоминаешь, а — ради чего.
— Страшнее оказалось другое, когда дудаевцы были оттеснены в горы, и Чечня с 20 марта 1995 года по 6 августа 1996 года считалась под контролем федеральных властей. Полтора года. Самолеты по-прежнему наносили ракетные удары по домам, по базарам, где скапливались люди. В Хасавюрте жила семья — семеро детей, жена беременна восьмым. Муж пошел в соседнее село. В это время летели три самолета, развернулись и шарахнули по этому дому, все — трупы. Представляете состояние человека, который вернулся домой, — ни дома, ни семьи…
На танках перекрывают дорогу, идут чеченские машины — бьют по ним из пулеметов, поджигают. Кто остается жив, отрезают уши, поднимают на вертолётах и сбрасывают в ущелье — живых, раненых.
Чеченцы тоже отрезали русским контрактникам уши, отрубали головы и выставляли напоказ. Это не война — бандитизм.
— У вас есть доказательства?
— С 10 марта 1995 г., когда федеральные войска овладели Чечней, я был назначен заместителем прокурора Чечни. У нас были возбуждены уголовные дела с полной доказательственной базой — трупами, свидетелями. Но федеральные власти настолько ограничили нас в правах, что работать было практически невозможно. Это было сделано специально, чтобы дать зеленый свет беззаконию. Ни транспорта, ни даже телефона. По полгода у нас не было судмедэкспертов, без которых не исследуешь ни одну смерть. Находим 11 трупов, 20 трупов, видно, что расстреляны — со связанными руками и ногами, но хороним как неопознанных, без всяких исследований. Почти год не было следственного изолятора. Нескольких человек арестовали за разбойные нападения на банки, одна из нападавших — работница нашей чеченской милиции. Пришлось отправлять в следственный изолятор Пятигорска.
Я считаю, мы служили достойно, что могли, то делали. Осматривали места происшествий под пулями, под обстрелами. Трое наших работников погибли.
Мы занимались только местным населением. У внутренних войск МВД России была своя межрегиональная прокуратура, у военных — своя. Все было специально до предела запутано. Вот пример.