Место, в общем, сходится. Ведомые Воробьев и Рыбас увидели взрыв за своей спиной, на подлете были Радошковичи, крупный пункт, нанесенный на карту, к нему они и привязали бой.
Перезахоронили летчиков только в декабре 69-го, в Беларучах.
На памятнике написали: «Неизвестным летчикам».
Версия, конечно, версия. Мы же знаем, никто в самолете Гастелло не пытался спастись.
Неожиданное известие пришло …через Варшаву. Там теперь работает Вячеслав Бриштен. Когда-то он жил в Беларучах, занимался поиском пропавших без вести летчиков в Белоруссии. За 8 лет установил могилы 60 человек. Все отпуска проводил в Подольском архиве, там и жил, в гостинице.
В очередной раз, возвращаясь из Минска в Варшаву, Бриштен заехал в Москву и сообщил невероятное:
— Из самолета Гастелло один человек выпрыгнул с парашютом. Есть документ — не в полковых, и даже не в дивизионных, а во фронтовых архивах. И не за 26 июня, а за 28-е.
Вот они, эти данные, без которых не найдешь нужных строк, как без знания кода не откроешь сейф.
Эти строки и теперь хранятся в центральном архиве МО.
«ВВС Западного фронта.
Опись 2589, д.374, лист 13. Именной список безвозвратных потерь начальствующего и рядового состава 42-й авиадивизии с 22 июня по 28 июня 41 г.
Штаб 42АД. Исх. №42 от 28.6.41 г.
Гастелло, Бурденюк, Скоробогатый, Калинин.
Примечание: один человек из состава этого экипажа выпрыгнул с парашютом с горящего самолета, кто — неизвестно.
Пом. нач. отд. стр. и кадров 42АД старшина Боков».
Почему донесение написано лишь 28-го, на третий день?
Их, ведомых — Воробьева и Рыбаса, допрашивали особисты.
Но как же писатели и диссертанты не нашли этого важного документа? Более чем за полвека. Никто, ни один исследователь не обнаружил. Если бы они искали так же скрупулезно и неистово, как Харитонов или Бриштен, то за десяток лет не то что 15 книг, и одну вряд ли можно было бы написать, и для диссертации генералу времени бы не хватило.
Допускаю, что кое-кто и знал. Но не решился рушить легенду: Герой №1, экипаж — символ единого всенародного самопожертвования.
Еще и сегодня можно многое уточнить. Похоронили ведь только двух летчиков. Останки еще двоих, считает Богушевич, по сей день тлеют в той горелой земле.
— То, как летчики наши дрались,— вызывает уважение, — говорит он. — Этот бой видели и дед мой, он скотину пас, и отец, и мать со старшим братом — они за старым ясенем возле дома спрятались. Самолетов было три. Два, видно, по команде, улетели, а один, гастелловский, пошел вдоль дороги, но не главной, а проселочной, там тоже шла колонна машин. И они опустились низко и начали немцев шерстить от Беларучей аж до Мацков. Бомб уже не было, из пулемета. И они опрокинули 12 немецких машин, в том числе и легковые, и штабной автобус — оттуда бумаги разлетелись. (Это стрелки Калинин и Скоробогатый шерстили немцев до последнего патрона,— Авт.). Когда самолет пролетел Мацки, уже перед деревней Шепели, самолет задымился. А за Шепелями — сплошные леса. Полминуты лету, даже меньше. В этот густой лес немцы никогда не совались, там партизаны хозяйничали. Гастелло с экипажем мог тысячу раз прыгнуть на этот лес, их там никто бы не нашел. Но он горящую машину развернул обратно, на Мацки, там стояла немецкая часть. И отец, и мать говорили: это было страшно — огненный клубок летел, казалось, прямо на них. Ему надо было развернуться на 360, а не хватило градусов 60. И он упал на окраину болота. И огонь взвился выше леса, как взрыв.
Тарана не было. Подвиг — был.
В последний раз процитирую Решетникова, рассказавшего в своей книге о знакомом летчике, который сгорел при посадке на своей территории и которому после войны был «оформлен» таран.
«Есть что-то оскорбительное, нагло-циничное в этой «заботе» о посмертной славе боевого летчика. Будто не такой гибели ждали и требовали от него, а он взял, да и подвел — смерть принял не ту, когда она сама настигла его… Вот и пришлось подправлять «грехи».
Посмотрите, с какой зеркальной точностью приняли смерть два друга. Оба отбомбились, отстрелялись, оба могли попытаться спастись, но пошли на таран. Оба промахнулись: перелет — недолет. У каждого в экипаже по одному человеку пытались спастись.
И у обоих с разницей в 55 лет с одинаковым нарушением Указы о награде опережали ходатайства.