Перемазавшись в говнище, прицепил на хуй прищепку,
Чтобы выглядеть готично, и уснул на унитазе.
Год промчался незаметно. Харитон баблос сшибает,
С толстых коммерсов трусливых, а евойная бабища
Дома восседает с пузом, и готовицца к отёлу.
Две пелотки-подружайки, у себя в салоне зляцца:
«Это, бля, несправедливо, и ни разу не пиздато!
Мы тут пёздами торгуем, нам все жопы разодрали,
А имеем мы за это только триста баксов в месяц!
А пузатая скотина щас к июню разродицца
И получит нахаляву всё баблище Харитона!
Надо срочно что-то делать!» План созрел у них коварный…
Харитон на юг собрался, искупаться в Красном море,
Поебацца, сил набрацца, а жену оставил дома.
Не хуй с пузом — на курорты! Пусть в Москве рожает, сука!
В восемнадцатом роддоме, у врача Пермандалидзе.
И подружки-прошмандовки смс-ку шлют в Египет:
«Родила твоя шалава тут намедни негритёнка,
Да блондинистого, сука, да с раскосыми глазами,
Мы её предупреждали: осторожней с групповухой!»
Харитон подохуевший — что он пацанам предъявит?
Сына, сцуко, что ль, родного? Да они же обосруцца!
Быстро шлёт в Москву Вовану телеграфную депешу:
«Бля, не зря мне в ту субботу, ниггер снился по обкурке…
Так и знал, что чмо родицца. Хорошо, что хоть не лает…
Вылетаю в понедельник, буду бить Пермандалидзе»
Получил Вован депешу, и пошёл к блядям ебацца,
Там подружкам-пидораскам рассказал про заморочки.
Те смекнули, как им можно щас насрать своей подруге,
И давай ебать Вована, заливая в него брагу.
И когда Вован забылся сном тревожным над толканом,
Спиздили они депешу, да другую написали:
«Закатай их, Вова, в бочку, не в простую, а с цементом,
Да швырни в Москву-канаву, пусть поплавают немного!»
Утром Вова проблевался, похмелился «Жигулёвским»,
Письмецо из жопы вынул, прочитал, сблевнул повторно,
И поехал к молдаванам за цементом и за бочкой,
Чтобы суд свершить над бабой по приказу Харитона.
…Через час в Москву-канаву, с Крымского моста большого,
Бочку скинули с цементом, с бабой и с новорождённым.
Бочка булькнула красиво, и ушла под воду камнем,
Унося с собою крики: «Чтоб вы сдохли, пидорасы!»
С той поры прошло три года, Харитоныч вырос в бочке,
Хуй стоял как столб фонарный — хуле: жрать цемент три года…
«Разъебу!» — кричал сынишка, колотя по бочке хуем,
Хрясь — и бочка развалилась, выпустив семью на волю.
«Нихуя себе, приплыли…» — огляделся Харитоныч,
Оттирая хуй травою от молдавского цемента.
Тут он смотрит — на пригорке бомж какой-то девку дрючит.
«Ах ты пидор неподмытый! Я сильней хочу ебаться!»
Крикнул зычно Харитоныч, доставая хуй из бочки,
И, вздрочнув, раствором аццким (пять песка, одна цемента,
Все замешано на сперме) сбил бомжа, как сербы «стеллса».
Подбежал к пелотке голой, отоварил хуем по лбу,
Чтоб ебло не срисовала, и ментам не заявила,
И давай ебать натужно он бесчувственное тело.
Натолкал за щёку девке, промеж сисек хуй подвигал,
Мощно кончил ей в подмышку, отчего она очнулась.
Подняла глаза косые, заценила хуй метровый,
Улыбнулась похотливо, обнажив четыре зуба,
Да и те — насквозь гнилые, и представилась: «Катюша»…
Папа Кати слыл в Бобруйске невъебенным олигархом,
И единственной проблемой стала дочка-потаскуха.
Чтоб пристроить своё чадо, олигарх рекламу вешал
«Кто возьмёт паскуду замуж — дам тому коттедж в Барвихе,
Мерседес почти что новый, тридцать три вагона денег,
Миллион галлонов нефти и пакеты для блевоты!»
Но никто не отзывался на такое предложенье.
Чем ввергал папашу в ярость, и в запои на недели.
Емельян же Харитоныч согласился б и без денег,
Лишь бы в Катином приданом были рот, пизда и жопа …
А уж за такие блага парень быстро расстарался,
Хуй прикинул быстро к носу, и женился на Катюше.
И папаша им на свадьбу отвалил бабла немало,
И на свадьбе очень рвался зятю хуй облобызать он
Называл его Спаситель, целовал ему ботинки,
Харитоныч соглашался, и поблёвывал в пакет.
Через год у Емельяна было всё, о чём мечтал он:
Дом в Барвихе, нефть, машина, унитазы золотые,
Жопу вытирал мехами: чернобуркой и шиншиллой,
Одного ему хотелось — встретить папу Харитона,
Емельяну мать сказала, что батяня — пёс паскудный,