Я не хотела ждать мальчика Петю. Я вообще никого и ниоткуда ждать не хотела. Я хотела покорять дачу и окрестности джинсовыми трусами, и гладкой попкой без признаков целлюлита.
Петя впадал в уныние и отчаяние.
И, вооружившись старым бритвенным лезвием «Нева», удручённо пилил себе запястья, сидя во моём саду под облепихой, и пел:
— О, маленькая девочка, со взглядом волчицы,
Я тоже когда-то был самоубийцей…
Дед открывал форточку, и наугад тыкал в облепиху костылём. И всегда метко. Ибо не зря носил Звезду Героя.
Петя спасался бегством, а через неделю снова пел песни под облепихой.
А я понимала, что Петя меня недостоин, и ждала ЕГО. Того, кто оценит мой мэйк-ап и шорты по максимальной шкале красоты.
Поздним вечером, нарисовав сиреневой помадой влажную похотливую улыбку, и надев майку с Микки-Маусом, мы с подружкой Мариной пошли к партизанам.
То есть, в город за пивом.
Город славился своим пивом и аборигенами.
Мы надеялись получить и то, и другое. Желательно, бесплатно.
Пиво мы себе купили сами, а аборигенов пришлось поискать. Искали долго. Часа полтора. И всё-таки, нашли.
Два стриженных затылка сидели на бревне, и пили водку. Мне понравился затылок справа. Я подкралась к вкушающим освежающий напиток, и дружелюбно рявкнула:
— Откройте мне пиво!!!
Левый затылок уронил пластиковый стаканчик, куда струйкой вливал нектар из мутной бутылки правый затылок, и вскричал:
— Сукабля! Я тебе щас череп вскрою без наркоза, нах!
Маринка испугалась, и тут же села пописать под куст. А я не испугалась, потому что знала, что у меня майка с Микки Маусом, и помада очень модная в этом сезоне.
Правый затылок обернулся порывисто, страстно, и в его движении угадывалось сильное желание выбить мне зуб. А я улыбнулась улыбкой Чеширского кота, и добавила:
— Пожалуйста…
Затылок оценил мою майку и помаду, поэтому просто плюнул мне на мои новые туфли, и вежливо процедил сквозь зубы:
— Давай, бля, свою мочу. Открою.
Из-под куста вылезла ещё одна бутылка. Затылок посмотрел туда, откуда она вылезла, сморщился, но и вторую бутылку открыл.
За это время я уже успела оценить затылок в анфас и в профиль, и он мне понравился. Поэтому уходить я не спешила, и развязно предложила:
— Мальчики, а вы нас до дома не проводите. Мы дачницы…
Кодовое слово было произнесено. Дачницы. Местные аборигены делали стойку на это слово. Ибо все они хотели женицца на дачницах, и жыть в Москве.
Но это оказались неправильные аборигены. Потому что они хором ответили:
— А хуле вы тут делаете, дачницы? Идите нахуй.
Маринка снова пописала, натянула трусы, и двинула в сторону нашего посёлка. А я осталась. И, с нажимом, повторила:
— А нам страшно идти одним. Понятно? Меня зовут Лида, я знаю Витьку Лаврова, и меня непременно надо проводить до дома. Ага.
Абориген, вызвавший у меня симпатию и лёгкое сексуальное возбуждение, сплюнул себе под ноги, и трезво ответил:
— Вот пусть Лавров тебя и провожает. Чё ты до нас-то доебалась, чепушила?
Маринки уже и след простыл. Микки Маус померк на моей плоской груди, а помада осталась на горлышке пивной бутылки.
Аргументы закончились.
Я развернулась, и неудачно вляпалась в говно. Вполне возможно, что в Маринкино. Она долго сидела под кустом.
Наклонилась, чтобы вытереть туфлю о траву, и явила миру жопу в джинсовых трусах.
С тех пор я уверовала в то, что жопа — это лучшее что у меня есть. Потому что тут же почувствовала на ней чьи-то руки, и голос, принадлежащий симпатичному аборигену, вдруг сказал:
— Где, говоришь, ваша дача?
…Его звали Серёжа. Он работал машинистом электрички, был высок, красив, зеленоглаз и остроумен.
Через неделю я влюбилась в него до отросшей щетины на моих ногах.
По ночам мы воровали у Серёгиного соседа старый УАЗик, и гоняли на нём по городу.
Мы гуляли по просмолённым шпалам до электродепо и обратно.
Мы ночевали в лесу возле костра.
Мы сломали диван у него дома.
Серёгина мама называла меня «доча».
Я выкинула сиреневую помаду, шорты-трусы и майку с Микки Маусом.
Я научилась готовить пищу.
Меня позвали замуж.
Замуж не хотелось. Наверное, потому что, я и так выходила замуж через десять дней за Володю.
Само собой, Серёже знать об этом не следовало.
И я уехала в Москву выходить замуж, обещая Серёже непременно вернуться.