— Клиентские данные строго конфиденциальны, даже от самого клиента в некоторых случаях, — голос Райнера стал жестче. — Закон о психической неприкосновенности…
— ЧТО ВЫ УДАЛИЛИ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ? — крикнул Мартин, ударив кулаком по столу. Аквариум задрожал.
Эмили вздрогнула. Райнер поднялся, его поза стала защитной.
— Мартин, пожалуйста, успокойтесь. Или нам придется прервать консультацию.
Мартин смотрел на них — на профессионала и испуганную девушку. И вдруг ярость схлынула, сменившись острейшим, режущим холодом. Кто-то уже лазил в его разум. Кто-то решил, что какие-то его воспоминания не заслуживают существования.
— Извините, — тихо сказал он. — Я… мне нужно подумать.
Он почти выбежал из кабинета, из фойе, на улицу, наполненную обыденным шумом города. Солнце било в глаза. Он стоял, задыхаясь, прислонившись к холодной стене здания «Мнемотики». В голове крутилась одна мысль: его память не принадлежала ему целиком. В ней уже были провалы, искусственные, аккуратные, как шрамы после лазерной коррекции.
Дома его ждала мать. Она сидела на его диване, накрыв колени старой вязаной шалью.
— Ну что, записался? — спросила она без предисловий. Ее глаза, такого же серого цвета, как у него, светились нервной надеждой.
— Мама… ты когда-нибудь водила меня в «Мнемотику»? В детстве?
Мгновенная перемена была микроскопической, но Мартин, знавший каждую ее гримасу, уловил ее. Легкое замирание век. Сжатие губ.
— О чем ты? Нет, конечно. Это дорого и… незачем.
— У меня там скидка постоянного клиента.
Тишина в комнате стала густой, плотной. Мать откашлялась, поправила шаль.
— Должна быть ошибка. В этих компьютерах вечно бардак. Главное — ты записался? Процедуру назначили?
— Нет. Я передумал.
Лицо матери исказилось.
— Передумал? Мартин, ты же сам сказал, что не можешь так жить! Ты не спишь, не ешь, ходишь как призрак! Ты разрушаешь себя, а заодно и нас! Это эгоизм!
Голос ее дрожал, но в глазах горел знакомый, острый как бритва огонь — смесь страха, контроля и абсолютной убежденности в своей правоте.
— Ты думаешь только о своей боли! А о моей? Я не могу спать, зная, что мой сын… что он хочет… — Она сделала паузу, давая ему домыслить худшее. — Удали это, и все наладится. Начнешь с чистого листа. Как тогда…
— Как тогда? — мгновенно подхватил Мартин. — Когда?
Она махнула рукой.
— Всегда. После неприятностей нужно уметь стирать и идти дальше. Мы растили тебя сильным, Мартин. А ты раскис из-за девчонки и собаки.
Это было слишком. Он повернулся и ушел, хлопнув дверью, оставив ее одну в тишине его опустевшей квартиры.
Ночь была долгой и бездонной. Он лежал в темноте, пытаясь нащупать в памяти швы. Что было вырезано? Какая часть его детства была признана… неподходящей? Неудобной? Слишком болезненной? Он вспоминал отрывки: школу, велосипед, отца, учившего его забивать гвоздь. Но все это было каким-то… плоским. Как чужие фотографии в альбоме. Где были слезы? Где были крики? Где было жгучее, детское отчаяние? Было ли оно? Или его аккуратно вырезали, как опухоль?
Утром он снова был у «Мнемотики». Он дождался в кафе напротив, пока не увидел Эмили, выходящую на перерыв. Она курила у служебного входа, нервно оглядываясь.
— Мне нужно знать, — сказал он, подойдя.
Она вздрогнула, чуть не выронив сигарету.
— Я не могу. Меня уволят. И это противозаконно.
— Моя память — мое право. Вы уже нарушили закон, когда кто-то стер ее часть без моего ведома. Помогите мне. Или я пойду к прессе. Расскажу, как «Мнемотика» тайно чистит воспоминания детям. — он блефовал, но отчаяние придавало его словам убедительность.
Эмили посмотрела на него — измученного, с трясущимися руками, но с непоколебимым огнем в глазах. Она затянулась, выдохнула дым.
— Доктор Райнер сегодня на конференции. Есть архивный терминал в подвале. Данные доступа… я могу дать вам на десять минут. Но я ничего не знаю. Вы взломали систему. Понятно?
Его сердце заколотилось. Он кивнул.
Подвал пахло пылью и старым железом. Монитор медленно загрузил интерфейс. Его пальцы дрожали, когда он вводил свое имя и ID. Система запросила подтверждение от сотрудника. Он ввел код, который Эмили шепнула ему на ухо.