Он уже собирался уйти, когда заметил знакомую фигуру у служебного входа. Эмили курила, уставясь в асфальт. Она выглядела усталой.
— Эмили, — окликнул он, подходя.
Она вздрогнула, но на этот раз не испугалась, лишь слабо улыбнулась.
— Мартин. Я думал, ты уже закончил здесь свои дела.
— Нет. Я не пошел на удаление.
— Я рада, — она сказала это так тихо, что он почти не расслышал.
— Почему?
Она затянулась, выпустила дым.
— Потому что я вижу здесь слишком много людей, которые уходят после процедуры с пустыми глазами. Они приходят с болью, а уходят с… ничем. Дырой. И заполняют ее чем попало — новыми отношениями через неделю, адреналином, работой. Но дыра остается. Потому что они не разрешили ничего, они просто вырезали боль, — она посмотрела на него. — А ты передумал. Это редкость.
— Ты все еще здесь работаешь?
— Да. Потому что кто-то должен говорить людям о рисках. Пусть и шепотом, намеками. Райнер теперь следит за каждым моим шагом, но… иногда я могу подсказать, что есть другие варианты. Как я подсказала вам, — она бросила окурок, раздавила его каблуком. — Вы нашли то, что искали?
— Да. Спасибо вам.
— Не благодарите. Просто… если решитесь когда-нибудь снова — подумайте дважды. А лучше — трижды.
Он кивнул.
— Я не стану постоянным клиентом. Обещаю.
Он не знал, что принесет будущее. Возможно, однажды боль станет невыносимой. Но сейчас он выбирал помнить.
Он повернулся и пошел по улице. Ветер нес с собой запах кофе из ближайшей кофейни и далекий звук музыки. Где-то лаяла собака. Он вздрогнул — старый, полустертый инстинкт — и почувствовал не пустоту, а тонкую, острую нить печали, тянущуюся от этого лая к тихому месту в его сердце, где жила память о Бакстере. Это было больно. Но в этой боли была любовь. И он решил не бежать от нее. Он решил нести ее с собой, как шрам, как доказательство прожитой жизни. Потому что именно шрамы, а не гладкая, нетронутая кожа, показывают, через что прошел человек. И кто он есть.
Не та история
Все начинается с проклятия. Как и многие истории.
Это прекрасный день, как рассказывают мне родители, и на их глазах всегда выступают слезы, но не от счастья. Светит солнце, цветут цветы. А я — прекрасный, жизнерадостный малыш. (Я знаю, что эта часть – неправда. Они заказали портрет, и на нем я выглядела, как подпорченная редиска. Но я позволяю им предаваться фантазиям.)
Да, всё идеально, по всей видимости — до тех пор, пока не появляется Линн. Линн — фея, печально известная своими проклятиями, которые она насылает на юных принцесс. Её никогда не приглашают на мероприятия, связанные с принцессами, отчасти из-за проклятий, отчасти потому, что она довольно неприятна и обладает ужасными манерами за столом. Ей, кажется, всё равно, потому что она всё равно является на каждое благословение, оглашение имени и праздничный бал. Так или иначе, она появляется в клубах чёрного дыма в тот самый идеальный день и направляется к колыбели, где лежу я.
— Какое морщинистое дитя, — замечает она, словно обсуждая погоду. — Похожа на маринованную редиску.
Мама съёживается, а папа размахивает мечом, демонстрируя беспочвенную браваду.
— Убирайся, злодейка!
— Давай без обидных слов, — дружелюбно говорит Линн. — Это ужасно грубо.
— Что ты собираешься сделать с нашей маленькой Ариэль? — спрашивает мама дрожащим голосом.
— Вы ужасно плохо поддерживаете светскую беседу, — сообщает она им. — Ладно, давайте положим начало веселью, так сказать.
Она пристально смотрит на меня. Я мрачно смотрю на неё в ответ.
— Буду откровенна, у меня сегодня нет вдохновения, — наконец произносит она. — Лицо вашего ребёнка сбивает меня с толку.
— Так ты её пощадишь? — с надеждой спрашивает мама.
— Ха! Нет. Я просто использую старую задумку.
Постучав палочкой по подбородку, она задумывается.
— Как насчёт... вечного сна в шестнадцать?
Мама зарыдает.
— Ладно, ладно. Не говорите потом, что я вас не пожалела.
Взмахнув палочкой и звуча почти скучающе, Линн провозглашает:
— Ваш ребёнок никогда не выйдет замуж. Вжух.
На этом родители обычно заканчивают свой рассказ: папа стоически молчит, а мама рыдает.