Разговор переходит на поцелуи. Оказывается, такой-то — потрясающий целовальщик, а такой-то — слюнявый. Фу. Я кривлюсь, что привлекает ко мне внимание.
— А как насчёт тебя, Ариэль? Кто украл твой первым поцелуй?
Я делаю паузу.
— У меня его не было.
— Правда? — с умеренным интересом спрашивает принц. — Почему?
Я пожимаю плечами, и разговор идёт дальше, но я снова погружаюсь в мысли. Зачем мне с кем-то целоваться? Зачем кому-то это нужно? Очевидно, я мало что об этом знаю, но звучит это... мокро.
Позже той же ночью я сталкиваюсь с угрюмым принцем, который тут же хмурится.
— О. Это ты.
Я вздыхаю.
— Да, привет, Кордел.
Кордел меня недолюбливает, но продолжает наведываться в мой замок. По его словам, родители заставляют его приезжать, из-за желания заключить торговое соглашение с моими родителями.
— Всё такая же заурядная, как вижу, — говорит он, оглядев меня с ног до головы с презрением. — Удачи с этим.
— А у тебя всё тот же характер камня, — парирую я. — И тебе удачи.
Его хмурый взгляд усиливается.
— По крайней мере, я нравлюсь людям.
Я невозмутимо улыбаюсь.
— Но ты не стал это отрицать.
Я уже начинаю поворачиваться, чтобы уйти, но вспоминаю разговор ранее.
— Эй, а ты вообще когда-нибудь целовался?
Он отпрянул, начиная краснеть.
— З-зачем ты это спрашиваешь?
Я снова пожимаю плечами.
— Похоже, в наше время все уже целовались. Мне просто любопытно. Не нужно так волноваться из-за этого.
— Конечно, я волнуюсь! — восклицает он, краснея ещё сильнее. — Ты... ты...
— Я что?
Он ещё мгновение смотрит на меня с ненавистью, прежде чем громко заявить:
— Ты уродка!
Затем он резко разворачивается, его плащ взметнется в воздухе, и он уходит прочь, гневно топая.
Я смотрю ему вслед с недоумением, прежде чем решить, что не стоит зацикливаться на поступках угрюмых камней. К тому же, те эклеры выглядят очень аппетитно. Я направляюсь к столу с закусками и совершенно забываю о Корделе, чего он, впрочем, и заслуживает.
Мне исполняется шестнадцать, когда я понимаю, что я не просто «немного» не такая.
Вот настало то «потом». И ничего не изменилось. Ну, кое-что изменилось, но я всё ещё не понимаю, что такого особенного в свиданиях, поцелуях, замужестве и всём таком. Мои подруги всё ещё шепчутся о ночных свиданиях с кавалерами, о своих браках по расчёту с экзотическими принцами. Они счастливо вздыхают, вспоминая лёгкие прикосновения и романтические жесты — «он на днях подарил мне павлина, только представь!» — а я всё равно ничего не понимаю. В чём смысл? Друзьям тоже можно дарить подарки. С друзьями тоже можно обниматься. Зачем возиться с романтической стороной, если она приносит столько боли? Потому что я также замечаю слёзы, пролитые из-за потерянной любви и несбывшихся симпатий.
Мои небольшие организованные встречи продолжаются, и я научаюсь по крайней мере вести вежливую беседу, но я вижу, что родители начинают терять терпение. Улыбка мамы становится напряжённой, глаза отца — усталыми. Я не понимаю. Уже наступило «потом». Разве я не должна была стать такой, как все?
Всё достигает апогея, когда приезжает Кордел. Он одет ещё более чопорно, чем обычно, весь в серебряной вышивке и накрахмаленных чулках.
— Ты выглядишь очень некомфортно, — замечаю я. — Хочешь переодеться во что-нибудь другое? У меня есть туника и леггинсы, которые я стащила у одного из пажей.
Он снова краснеет, что становится его привычкой в последнее время.
— Нельзя же просто... говорить такое.
— Говорить что? — интересуюсь я.
Он замешкается, затем махнёт рукой.
— Неважно. Пойдём в гостиную.
Я сажусь на кремовый диван, а он занимает своё привычное кресло цвета запёкшейся крови. Даже его осанка скована: он сидит на краешке сиденья, выпрямив спину в струнку.
— Ты уверен, что всё в порядке?
— Да! Заткнись.
Я прищуриваюсь на него.