— Эй, Кордел, — кричит Вероника. — Можешь присоединиться, если хочешь. Говорят, люди устанавливают более тесные связи, когда они голые.
Он становится ярко-красным и что-то бормочет. Я смеюсь и обнимаю Веронику за плечи. Думаю, это будет весело.
Отрывок в настоящем времени:
Вероника оказывается отличной спутницей. Она хорошо знает местность, отлично владеет копьём и умеет развлекать в пути.
Кордел этим недоволен.
Он плетётся в нескольких шагах от нас с Вероникой всё время, кроме тех случаев, когда оттягивает меня назад и ноет. «Она шумная, она раздражает, она нецивилизованна, она подозрительно хороша собой для лесного зверя».
Услышав последнее, я игриво приподнимаю брови. Он краснеет:
— Не в том смысле! Зачем я вообще с тобой разговариваю?
— Отличный вопрос. Пожалуйста, не стесняйся прекратить.
Он сжимает губы в ответ.
— Ты могла бы быть немного добрее ко мне. В конце концов, я однажды стану твоим мужем.
Я вздыхаю.
— Знаешь, я никогда не говорила «да».
— Но ты же согласишься, да? — теперь он хмурится. — Ты должна.
— Я не должна ничего. Кроме того, я приму это решение, когда дойду до него.
— Но ведь тебе не нравится никто больше, чем я, верно? — в его голосе снова звучит нытьё.
Я пожимаю плечами.
— Полагаю.
— Тогда решено, — решительно заявляет он. — Я не ненавижу тебя полностью, а я тебе нравлюсь больше всех. Не вижу никаких проблем.
Я смотрю на небо, едва видное сквозь густые вечнозелёные деревья, и задаюсь вопросом, действительно ли брак и любовь — про это. Перспектива не кажется особо привлекательной, но, опять же, я проклята.
Я отгоняю мысль и возвращаюсь к Веронике. Она улыбается и начинает рассказывать историю о том, как однажды застряла на вершине одного из этих деревьев. Её не спасают до позднего вечера, много часов спустя, когда родители наконец посылают кого-то на поиски.
— Мне бы вообще не позволили залезть на дерево, — задумчиво говорю я. — Мои родители очень оберегают меня.
— Мои родители в принципе позволяют мне делать что хочу. Честно говоря, я даже не вижу их уже несколько месяцев.
— Правда? Тебе не одиноко?
Она делает паузу.
— Ну, да. Но я думаю...
— Думаешь что?
— Не знаю. Наверное, я всегда считала, что это часть проклятия.
Она начинает ерзать.
— Меня ведь никто никогда не полюбит, так? Так зачем им обо мне заботиться?
— Даже твои родители? Ты думаешь, они тебя не любят?
Эта идея для меня совершенно чужая.
— Не понимаю, почему они должны, — уныло говорит она. — Взгляни на меня.
Я склоняю голову набок.
— Я смотрю.
— Тогда присмотрись получше. Я не идеальная принцесса, которую они всегда хотели. Я делаю, что хочу, целыми днями играю в лесу, и я...
Она понижает голос, передразнивая Кордела, и говорит жеманно:
— Грязная.
Я морщусь.
— Я не знала, что ты это слышала. Прости.
— Не нужно извиняться. Это правда.
Она выдыхает, отшвырнув ногой шишку.
— Думаю, это проклятие сделало меня такой. Кто может полюбить такую, как я?
Я похлопываю её по плечу.
— Понимаю. Думаю, моя проблема в каком-то смысле противоположна. Например, я люблю своих родителей, люблю друзей, но не могу любить людей так, как хочет Кордел. В брачном смысле, или как там. Должно быть, это проклятие, потому что все остальные могут.
Она обнимает меня сбоку.
— Всё это вина Линн, но мы всё исправим.
— Да.
Я сияюще улыбаюсь ей.
— Мы всё исправим. Обязательно.
— Не хочу прерывать, но у меня болят ноги, и я голоден.
Кордел. Я оглядываюсь и вижу его самодовольное лицо. Ему вовсе не жаль нас прерывать.
— Ладно. Уже около полудня, — говорит Вероника, внезапно становясь деловой. — Пойду поохочусь.