Кордел выпячивает грудь и провозглашает:
— Я здесь мужчина! Я должен охотиться!
— С этим? — она скептически смотрит на его меч. — Не думаю.
— Не недооценивай меня, — обиженно говорит он. — Я лучший.
— И такой скромный, — бормочу я, но Вероника уже закатывает глаза.
— Ладно. Можешь пойти. Но не мешай.
— Мешать?! Как ты смеешь!..
Они уходят в лес, всё время пререкаясь.
Я сажусь у дерева, размышляя. Хотелось бы, чтобы они ладили лучше. С другой стороны, я понимаю, как тяжело иметь дело с Корделом, особенно если плохо его знаешь. Я знаю Кордела лучше, чем кто-либо, и мне иногда тоже с ним непросто. Он просто очень колючий человек. Честно говоря, я не удивлена, что я та, кого он «ненавидит меньше всех». Я, наверное, единственный человек, который когда-либо действительно с ним возился. Даже его родители, по правде говоря, нет. Его отец отстранён, а мать души в нём не чает, но никогда не находит времени, чтобы поговорить с ним. В некоторые из его более откровенных моментов он признаётся, что это немного ранит.
«Хотел бы я... не знаю. Рассказывать им о своём дне? Отец спрашивает только об учёбе и государственных делах, а мать просто заваливает меня подарками, будто это компенсирует их постоянное отсутствие. Иногда я хотел бы иметь твоих родителей».
Я беру его руку и похлопываю — мой универсальный метод утешения — и он краснеет и отдергивает руку. «Только иногда! И, в смысле, очевидно же, что я и так получился безупречным. Неважно. Забудь, что я сказал».
«Это нормально — грустить, Кордел».
«Не для меня», — говорит он с непривычной серьёзностью. Затем отворачивается и бормочет: — «И кстати, у тебя потная ладонь. Это противно».
Противно или нет, после этого он начинает время от времени брать меня за руку, как бы невзначай. Я позволяю это, потому что знаю, что ему редко доводится касаться людей. Кроме того, это не так уж и плохо. Я никогда не признаюсь, но большую часть времени мне нравится быть рядом с Корделом. Он, наверное, мой лучший друг.
Достаточно ли быть лучшими друзьями, чтобы пожениться, интересно мне? Или нужно что-то ещё? И если да, то что? Жаль, что я выросла не как все, способные просто знать и делать. Я чувствую, будто у меня отняли что-то важное.
Но Вероника права. Мы найдём Линн и всё исправим. Она найдёт того, кто её полюбит, а я смогу любить. А Кордел получит своё торговое соглашение и, по крайней мере, того, кто будет держать его за руку. Всё будет хорошо.
Так почему же мне внезапно становится так тревожно?
Когда они возвращаются, Вероника смеётся, а Кордел красный. В этом нет ничего необычного, но я всё равно решаю поддеть его.
— Чем это вы там занимались наедине? — поддразниваю я. — Что-то непристойное, о чём мне следует знать?
Кордел аж присвистывает, оскорблённый.
— Я бы никогда! Эта девчонка самая раздражающая...
— Он вызвал меня на соревнование, и я выиграла, — самодовольно говорит Вероника.
— Потому что ты сжульничала, — шипит он. — Я почти поймал того кролика!
— Ты про этого кролика? Того, что у меня в руках и которого я убила раньше тебя?
Он надувается, и я треплю его по голове.
— Ну-ну, не надо упиваться своей несостоятельностью.
— Я не несостоятелен! — взвизгивает он, уклоняясь от моей руки. — И я не упиваюсь, спасибо большое!
— Уверен? — вмешивается Вероника. — По-моему, очень похоже на упивание.
— Я ненавижу вас обеих.
— Но всего лишь на семьдесят процентов, — умильно говорю я, и он сверкает глазами.
В конце концов, не имеет значения, кто поймал дичь. В сочетании с черствым хлебом и несколькими корнеплодами из неё получается очень вкусная трапеза. Готовлю я, потому что Кордел безнадёжен, а единственный кулинарный приём в арсенале Вероники — это обугливание.
— Мои комплименты повару, — говорит Вероника, с довольной отрыжкой.
— Ты отвратительна, — брезгливо фыркает Кордел. — Но да, было сносно.
Я отмахиваюсь от комплиментов (или того, что у Кордела считается комплиментом) и скромно говорю:
— Я раньше часто болталась на кухне.
Вероника фыркает.
— Я тоже, но это не значит, что я что-то переняла. Разве что люди пугаются, когда ты бежишь за ними с секачом.