— Ты этого не знала? — с пренебрежением спрашивает Кордел.
Вероника коварно ухмыляется.
— О, я знала.
— Ты и вправду зверь.
— А ты и вправду скучный. Чем ты занимался в детстве, читал учебники и помыкал слугами?
Кордел молчит.
— Дай угадаю, ты хотел сделать мамочку и папочку счастливыми, поэтому делал всё, что они тебе говорили, — насмехается Вероника.
Я делаю резкий жест рукой у горла, но она либо не замечает, либо игнорирует.
— И они говорили тебе, что ты очень, очень хорошо справился, и тебе было приятно, и ты хотел, чтобы они тебя любили, поэтому продолжал. И теперь всё, что у тебя есть — это этот несносный характер и комплекс превосходства. Отличная работа.
Её тон саркастичен.
Кордел молча встаёт и уходит в лес.
Я хмурюсь на Веронику.
— Это было некрасиво.
— Ты же видела, как он со мной обращается! — возражает она, но в её голосе звучит толика вины. — Он этого заслуживает!
— Тебе лучше, чем кому-либо, знать, каково это — иметь родителей, которые тебя не понимают, — мягко говорю я. — И никто не заслуживает такого.
Я оставляю её переваривать эти слова и иду за Корделом.
Когда я нахожу его, он сидит, сгорбившись, на поваленном бревне у маленького ручья и тупо смотрит в воду. Я сажусь рядом и обнимаю его за плечи.
Мы долго молчим. Но в конце концов он спрашивает тихим голосом:
— Неужели это всё, что я собой представляю?
— Ох, Кордел.
Я притягиваю его немного ближе.
— Вовсе нет. Думаю, это лишь то, что ты позволяешь видеть большинству людей.
— А что видишь ты?
Я задумываюсь.
— Ну, ты очень умен. У тебя острый ум и чувство юмора. Иногда ты бываешь немного груб, но я не думаю, что ты это осознаёшь, потому что ты ещё и немного бестолковый. Ты заботишься о вещах больше, чем показываешь. О своих родителях, о своём королевстве, о том, что о тебе думают другие, и, возможно, даже обо мне. У тебя очень сильное чувство гордости, которое иногда мешает, но ты также довольно благороден. У тебя самая большая слабость к сладкому из всех, кого я знаю, ты любишь приключения и всегда готов поддержать меня, даже когда я делаю что-то нелепое, вроде поисков феи, чтобы снять проклятие. И ты мой друг.
Он нерешительно опускает голову мне на плечо.
— Правда?
— Зачем бы я говорила всю эту слащавость, если бы не имела это в виду?
Он прижимается чуть ближе и бормочет:
— Да, было довольно слащаво.
Снова наступает молчание, прежде чем он произносит:
— Эй, Ариэль?
— Да?
— Во-первых, ни в коем случае не смей повторять это кому-либо.
— Ладно.
Он медлит, затем говорит:
— Думаю, я вообще тебя не ненавижу.
Я мягко улыбаюсь.
— Спасибо. Я тоже.
— Хорошо.
Мы так сидим какое-то время.
Проходит, наверное, полчаса, прежде чем Кордел отстраняется, пробормотав что-то о том, что моё плечо очень костлявое и неудобное. Я говорю ему, что у него большая голова и моё плечо онемело. Он чопорно заявляет, что моё плечо должно быть польщено, что его онемело от чего-то столь великого, как его большая голова.
Мы встаём, отряхиваемся, и тут Кордел говорит:
— Так, ты знаешь дорогу обратно?
Я недоверчиво смотрю на него.
— Ты серьёзно? Ты же знаешь, я ужасно разбираюсь в направлениях.
— Ну, я не обращал внимания! Я был в состоянии эмоционального потрясения!
Я уже собираюсь ответить, когда слышу шорох в деревьях. Мы оба замираем на мгновение.
— Как думаешь, что это? — неуверенно спрашивает он.
— Не знаю, но думаю, нам стоит перестать говорить и...
Существо появляется. Это тот самый дикий кабан с прошлого раза, и он не выглядит безмерно счастливым, увидев нас снова.
— Беги, — шепчу я, и мы бросаемся наутек сквозь деревья.
Я слышу, как он с грохотом несётся за нами сквозь кусты. Я кричу: