— Кордел, разве ты не мастер острых предметов? Ткни его чем-нибудь!
— Кабана не убьешь мечом! И... я, возможно, немного солгал. Я, можно сказать, провалил занятия по фехтованию.
— Тогда почему ты не сказал этого?!
— Я хотел звучать круто! — взвывает он.
Кабан настигает нас, и тут Кордел спотыкается. Я бросаюсь к нему, опускаясь на колени и глядя на кабана в панике, как вдруг...
Кабан замирает на месте, кровь хлещет из свежей раны на его груди. Я в шоке смотрю на торчащее из него копьё, затем оборачиваюсь и вижу Веронику, тяжело дышащую.
— Вовремя, да? — слабо спрашивает она. — Хорошо, что я пошла вас искать.
Мы все возвращаемся в лагерь, всё ещё немного потрясённые. Я сваливаюсь в кучу возле расчищенного места для костра.
— Вы оба в порядке?
— Да, я в порядке, — отвечаю я, но Кордел молчит.
Немного обеспокоившись, я спрашиваю:
— Кордел?
— Ты спасла мне жизнь, — говорит он, умудряясь звучать одновременно и восхищённо, и раздражённо.
— Ну, да, — начинает Вероника, но он перебивает её, и на этот раз он определённо раздражён.
— Я у тебя в долгу.
Он склоняет голову.
— Что бы ты ни попросила.
— Это действительно необязательно.
— Я, может, и скучный, — горько говорит он, — но я человек чести. Прошу.
Вероника думает, затем робко говорит:
— Тогда я могла бы попросить у тебя прощения? То, что я сказала, было неуместно. Ариэль была права. У меня нет права отпускать колкости насчёт родителей.
Она помолчит.
— Так что... перемирие?
Он уставится на неё. Наконец кивает.
— Ладно. Перемирие.
Я знаю, он бы это отрицал, если бы его спросили, но на его лице, когда он это говорит, мелькает тень улыбки.
После этого Кордел и Вероника становятся только ближе. Оказывается, их чувства юмора довольно хорошо сочетаются, когда они не готовы разорвать друг друга на части, и они сближаются из-за общего недостатка родительского внимания.
— Вот, например, иногда отец спрашивал, как мои дела или не хочу ли я аудиенции у него — аудиенции, представляешь! — а я такая: вау, ты наконец-то решил начать воспитывать меня?
— Точно! — восклицает Кордел. — Или он говорил: «Кордел, я слышал, ты отстаёшь в учёбе. Что мы будем с этим делать?» А я просто сижу и думаю: о, теперь тебе не всё равно?
Честно говоря, я рада, что они помирились, но чувствую себя немного лишней. Я никогда не сомневалась, что родители меня любят. Даже если я не всегда согласна с их методами, я знаю, что они пытаются делать то, что считают лучшим для меня. Мне нечего добавить. Чувствуется это немного как во всех тех разговорах со сверстниками — «Он такой горячий, правда?» «Да, но она ещё горячее! Тебе не кажется, Ариэль?» — где всё, что я могу сделать, это кивать и надеяться, что это скоро закончится и мы вернёмся к чему-то интересному, например, к политике.
Но всё это изменится, когда мы найдём Линн, напоминаю я себе. Я не только смогу похвастаться парнем, я смогу похвастаться женихом, а затем мужем.
Снова почувствовав прилив возбуждения, я спрашиваю Веронику:
— Так как ты думаешь, сколько времени займёт путь до дома Линн?
— О, около месяца, — весело говорит она, в прямом противоречии с моим собственным мрачнеющим настроением.
Не думаю, что я создана для приключений. (Кордел определённо нет.)
— Но из этого леса мы выберемся уже на этой неделе.
— Хорошо. Здесь жутковато, — говорит Кордел, содрогаясь.
Вероника хихикает.
— Только потому, что ты полный трусишка.
Они снова начинают подшучивать друг над другом, а я снова остаюсь одна.
Позже той же ночью, когда мы уже разбили лагерь, Кордел садится рядом со мной, пока Вероника ставит палатки.
— Хотя это и долгожданная передышка, но ты в последнее время мало говоришь. Всё в порядке?
Я неопределённо пожимаю плечами.
— Да, вроде.
Он оценивающе смотрит на меня.
— Я тебе не верю.
— Ты волен верить во что хочешь, — легко говорю я, но моё сердце начинает биться чаще. Как мне объяснить, что я чувствую себя обделённой, как какой-то ребёнок? Или, что ещё хуже, что я чувствую себя обделённой из-за того, что у меня прекрасные родители?