— Вероника.
Это её отец, звучащий более эмоционально, чем мы слышали его всё это время.
Вероника шмыгает носом.
— Позвольте мне уйти. По крайней мере, теперь у меня есть друзья, и... ну, может, они меня тоже не любят, но хотя бы можно притвориться.
— Вероника, мы... мы не были лучшими родителями, мы не делали того, что лучше для тебя, но...
Её мать делает паузу.
— Пожалуйста, никогда не думай, что мы тебя не любим. С момента твоего рождения ты была единственным светлым пятном в нашей жизни. Мы иногда не знаем, как с тобой справляться, и, очевидно, у нас это плохо получалось. Но мы любим тебя всем сердцем.
— Я вам не верю.
— Полагаю... — её отец прочищает горло. — Полагаю, ты не обязана нам верить. Твоя мать права. Мы не очень хорошо показывали свои чувства. Но... может, мы начнём.
Слышится лёгкий шорох, предположительно, он поворачивается к жене.
— Дорогая, мы должны отпустить её.
— Что? Но мы только что вернули её...
— Она хочет уйти. Мы должны отпустить.
Наступает долгое молчание. Затем тихое:
— Хорошо.
— ...Спасибо.
Затем раздаются шаги, и она выбегает из двери, чуть не сбив нас с ног.
Мы извиняюще улыбаемся.
— Вы всё слышали?
— Вроде того, — говорит Кордел.
— Мы хотели убедиться, что с тобой всё в порядке, — говорю я.
— Думаю, так и есть.
Она медленно выдыхает.
— Пошли, нам пора.
Мы бредём за ней, пока она выходит из главного входа замка.
— Эй, Вероника? — робко спрашивает Кордел.
— Да?
— Ты сказала, что мы... — он замешкается. — Что мы тебя не любим. Но ты не права.
Он смотрит на меня за одобрением, и я киваю.
— Ты имеешь в виду... — Вероника с надеждой поднимает на него взгляд.
— Платонически! — поспешно добавляет он. — То есть, любовь друзей. Но мы команда. И, эм... если тебе что-то понадобится, ты можешь просто... попросить. Или как там.
— Я... — у Вероники перехватывает дыхание. — У меня уже есть всё, о чём я могла бы мечтать. Спасибо.
Она обнимает нас обоих, и мы с энтузиазмом отвечаем на объятия.
Конечно, пройдёт, наверное, всего минуты, прежде чем Кордел начнёт ёрзать.
— Отпустите меня! Вы, ребята, очень тёплые и мягкие, и это странно!
Мы смеёмся и сжимаем его ещё крепче.
В оставшиеся три недели или около того путешествия к лугу Линн мы становимся только ближе. Но, примерно за неделю до конца, Вероника начинает вести себя странно. Она отстраняется от наших с Корделом случайных прикосновений, идёт впереди всех, резкая, взвинченная и вообще неприятна.
Я однажды напрямую спрашиваю её об этом.
— Вероника, ты в порядке?
— Великолепно, — её короткий ответ.
— Не думаю, что это правда.
Она оборачивается, чтобы сердито посмотреть на меня, и я спокойно выдерживаю её взгляд. Наконец она отводит глаза.
— Ладно. Может, меня что-то беспокоит. Но я не могу тебе об этом сказать.
— Почему нет? Ты можешь рассказать нам всё.
— Нет. Не могу рассказать тебе и уж точно не могу рассказать Корделу. Можешь просто дать мне немного пространства?
— Но... я за тебя волнуюсь.
— Не нужно. Мне просто нужно время, хорошо?
— Хорошо.
Я мягко похлопываю её по плечу, и она отпрянет, будто я её ударила током.
— Не трогай меня! — резко кричит она, и я отступаю, шокированная.
Она сжимается.
— Прости. Просто... я не могу выносить, когда ты добра ко мне сейчас. Пожалуйста, уйди.
Я соглашаюсь, но всё ещё обеспокоена и немного задета.
— Эй, Кордел, — шепчу я, вернувшись в лагерь. — Тебе нужно поговорить с Вероникой.
— А? Почему?
Я вздыхаю. Вечно он ничего не замечает.
— Потому что её что-то беспокоит, и она не хочет говорить мне что. Вы с ней лучше дружите, чем мы с ней. Давай.
— Ладно, но думаю, ты вмешиваешься, как старая карга, — ворчит он.