Неделя пролетает быстро, и вот мы уже у входа на луг единорогов. В самом центре стоит уютный маленький домик, окружённый цветами, солнечным светом и (конечно же) единорогами.
— Я ожидал чего-то более... роскошного, — замечает Кордел, звуча разочарованно.
— По-моему, он прекрасен. Пошли.
Мы подходим к двери домика. Я собираю всё своё мужество и мягко стучу четыре раза.
Дверь открывает взъерошенная женщина с дикими ярко-рыжими волосами и ужасно не сочетающимися неоново-жёлтыми одеждами.
— Что? Я же говорила...
Мы смотрит на неё. Она уставляется на нас.
— Ох, чёрт.
— Здравствуйте, вы Линн? — вежливо спрашиваю я. — Мы пришли...
— Я прекрасно знаю, зачем вы пришли, — говорит она, потирая виски. — Вы принцессы, да?
Она смотрит на Кордела и бормочет:
— И принц. Это ново.
— Да, мы принцессы, и мы чертовски злы...
Я затыкает Веронику.
— Она хотела сказать, что мы были бы очень признательны за возможность поговорить с вами.
Линн вздыхает и проводит руками по волосам, отчего они торчат ещё сильнее.
— Ладно. Но вы, ребята, будете мной недовольны.
Мы садимся за маленький столик, пока она разливает чай.
— Как вас зовут?
— Ариэль, — представляюсь я. — А это Вероника и Кордел.
— Я вас помню. Я помню всех.
Она возвращается с чаем и протягивает нам по чашке, с меланхолией глядя на свою собственную.
— Ариэль, какое у тебя было проклятие?
— Никогда не выйти замуж, — отвечаю я.
— А у тебя, Вероника?
— Меня никогда не полюбят.
Она поднимает глаза от чашки и прищуривается на Кордела.
— А ты, чёрт побери, что здесь делаешь?
— Я собираюсь жениться на Ариэль.
— Ах.
Она откидывается назад, ударившись головой о спинку стула.
— Ай.
— Не могли бы вы, пожалуйста, снять проклятия? — спрашиваю я, всё ещё болезненно вежливо. — Мы...
— Нет.
— Но...
— Послушай! — вырывается у Вероники. — Мы пришли не чай пить, мы пришли снять проклятия! Ты лучше...
— Я не могу снять проклятия, потому что я никого не проклинала.
Время, кажется, останавливается.
— Я... прошу прощения? — слабо спрашиваю я.
Линн вздыхает и размешивает чай.
— Шестнадцать лет назад я была ещё довольно новой феей и хотела завести друзей. Поэтому я притворилась, что могу проклинать принцесс, как это делали старые великие феи. Я никогда не могла. Я недостаточно сильна. Я думала, что к тому времени, когда принцессы вырастут и поймут, что это всё чушь, я уже буду далеко отсюда, или люди просто будут считать меня болтуньей. В смысле, кто сейчас верит в проклятия?
У всех нас разинуты рты.
— Но, оказывается, ожидание — довольно мощная штука. Люди обращались с этими девочками определённым образом из-за проклятия, и в итоге проклятие стало больше похоже на самосбывающееся пророчество. Конечно, так было не всегда — связанные с любовью обычно разбиваются «поцелуем истинной любви!» или какой-то подобной ерундой — но в основном суть в этом. Я разрушила множество жизней, и мне ужасно жаль. Но теперь я ничего не могу поделать.
Мы с Вероникой молчим, переваривая услышанное, пока Вероника не кричит:
— Я прикончу тебя, Линн!
— Вероника! — резко говорю я.
— Но она... я всю жизнь думала...
— Я знаю. Я тоже. И я зла. Но нам не обязательно опускаться до её уровня.
У Линн хватает приличия выглядеть немного виноватой.
— Спасибо за уделенное время, — говорю я со льдом в голосе. — Мы уходим.
Я уже начинаю поворачиваться, но затем оглядываюсь.
— Мне бы только хотелось кое-что узнать. Если я не проклята, почему я не могу никого полюбить?
Линн постукивает пальцем по подбородку.
— Боюсь, я не могу ответить на этот вопрос. Очевидно, я ничего не делала, и обычно, когда я насылала брачные проклятия, у людей не было проблем влюбляться. Может, ты просто странная?