Ей одиноко без него.
Она знает, где он.
Каждую ночь голос звучит ближе. Каждую ночь песня начинается чуть раньше, звучит чуть громче.
Мужчина почти сразу после начала звучания голосов быстро закладывает воск. Его горе так глубоко, что он не может полностью устоять и прислушивается несколько мгновений, просто чтобы снова услышать ее милый голос.
По мере приближения голосов он начинает испытывать себя, проверяя, как долго он может слушать, сопротивляясь непреодолимому желанию присоединиться к ней. Он грезит о том, чтобы выйти в темный лес и быть со своей любимой, даже в том облике, в котором она пребывает теперь. Он так сильно по ней скучает.
Он знает, что однажды ночью он сдается.
Сквозь ее песню он слышит, как она нежно шепчет эту истину прямо в его разум.
Скоро он устает и чувствует одиночество. Он просто хочет в последний раз услышать ее голос отчетливо. Его силы к сопротивлению иссякают, и он приходит к ней, как когда-то в день их свадьбы, так давно. И она видит его, улыбается и убаюкивает его своей песней.
Шкура и перья
Рыбак по имени Ганс был добропорядочным человеком и имел удачу однажды найти на берегу, среди прибрежных камней, свернутые шкуры нерп. Рядом, в волнах, резвились прекрасные девы. Не мешкая, он схватил одну из шкур, зная, что его благосостояние лишь возрастет, если он возьмет в жены одну из этих морских девушек. Ведь ходило столько слухов о том, как умножается богатство того, чьей супругой становится такая жена. Владелица шкуры была ослепительна: волосы цвета туманного серебра и глубокие, печальные глаза. Она молча смотрела на него, пока ее подруги скрывались в океане, их бледные конечности мелькали в свете полной луны.
— Теперь ты моя жена, — сказал он деве-нерпе. Она опустила голову и последовала за ним в его дом у моря.
Однако в последние месяцы его удача, казалось, отвернулась. Жена была примерной, прекрасной, идеальной во всем. Он даже находил радость в их совместных ночах. Но с рыбной ловлей дело обстояло из рук вон плохо. Где бы он ни закидывал сети и в какое бы время ни выходил в море, сети либо рвались о что-то острое, либо в них попадалась лишь тощая мелочь, за которую на рынке давали жалкие гроши. Только благодаря умению его жены готовить и торговаться у них на столе была еда.
Его судьба будто переменилась, когда он стоял на рынке, покупая очередную бечевку для починки сетей. Он раздумывал, что может позволить себе на их скудные сбережения, как вдруг услышал разговор двух мужчин позади.
— Клянусь могилой старой матери, они были там, — таинственно произнес один, понизив голос. — Три красавицы, купались в лесном пруду при луне, будто им все нипочем. Вода стекала с их белой кожи, как алмазы. Любая из них могла бы затмить саму Афродиту.
— Тебя, видно, разыграли, — недоверчиво протянул второй. — Или ты был пьян и наткнулся на деревенских девок.
— Да говорю же тебе! Это были настоящие лебединые девы! — прошипел первый, и Ганс замер, стараясь не выдать своего интереса. — Их перьевые плащи лежали на камнях рядом. Я видел, как они накинули их и обернулись белыми лебедями, улетев после купания.
Последовало фырканье.
— И что ты будешь делать с лебединой девой в женах, а? — спросил второй голос, но Ганс заметил, что тот тоже понизил тон, будто начинал верить. — Разве ты не ходишь с Катериной, Стефан?
— Говорят, лебединые девы приносят с собой богатое приданое, Мартин, — проворчал Стефан. — Катерина поймет. Ее приданое — всего две овцы да баран. К тому же, все, что нужно — подкараулить у пруда, схватить плащ из перьев, и она будет вынуждена отдать свое богатство в обмен на него.
Ганс отложил бечевку и неспешно отошел от прилавка. Жена-лебедь вернула бы ему удачу, особенно если при ней действительно было состояние, как говорили те двое. Он не узнал голоса, но знал, к кому обратиться за верной информацией. Ноги сами понесли его к окраине деревни, в лес. Он уже решил для себя: если все получится, он прогонит жену-нерпу и приведет в дом лебединую деву.
Хижина, к которой он пришел, была обнесена покосившимся забором из хвороста, едва сдерживающим буйство диких трав и кустов. Дорожка из речных камней вела от калитки к двери. Соломенная крыша поросла цветами, а из трубы валил странный дым — смесь лилового и серого. Ганс постарался не смотреть на кошек, крадущихся в зарослях, подошел к двери и резко постучал по грубому дереву.