— Четыре.
— Только четыре? — переспрашивает купец.
Он не на шутку озадачен. Разговоры вокруг выдают ту же растерянность. Кто-то даже принес с собой бинокль в надежде увидеть змея. Люди передают бинокль из рук в руки, но всех ждет разочарование. Нить уходит ввысь, кончаясь неизвестно где.
В бане и в пустыне
Между тем Усман вместе с дедом — в старой бане. Это низкое помещение с куполообразным потолком и мраморными сиденьями вдоль стен, на которых расположились голые мужчины. Их тела, окутанные облаками пара, покрыты обильным потом.
Среди них сидит и дед Усмана. Мальчик, тоже голый, нервно расхаживает перед ним взад-вперед. Старик берет его за руку.
— Скажи-ка, что это с тобой сегодня?
Усман не отвечает. Он пыхтит — плохо переносит этот жар. Набирает ведро воды и опрокидывает на себя. Вновь подходит к деду и усаживается рядом.
— Да что с тобой говорить, тебе ведь все это не нравится. Не веришь ну и ладно.
Они выходят из парной: здесь люди привыкают к внешней температуре. Кое-кто играет в кости, остальные пьют чай. Дед укладывается на лежанке, чтобы поспать. Мальчик в отчаянии смотрит на него.
— Ты же сказал, что больше не будешь здесь спать.
— Я не сплю. Только полежу немного с закрытыми глазами.
— Уже пять часов.
— Ну вот что: мне нужно пробыть в бане ровно восемь часов. А восемь часов еще не прошло.
Старик укладывается, закрывает глаза, но тут же снова открывает их.
— Здесь, в бане, люди учатся думать. Кажется, ничего не делаешь, а на самом деле…
— А вот если бы ты хоть раз не стал думать и пошел в степь, то увидел бы змея собственными глазами… В общем, увидел бы веревку.
— Я не верю и половине того, что вижу.
— А я верю, и в два раза больше.
Тут Усман замечает, что дед спит. Его так и подмывает разбудить старика, но потом он начинает потихоньку одеваться, намереваясь уйти. Однако все же возвращается и терпеливо ждет.
А в пустыне в это время глаза любопытных не столько устремлены на небо в тщетной надежде обнаружить маленькую светлую точку, которая могла бы оказаться змеем, сколько на последние метры веревки, проходящие сквозь пальцы погонщика верблюдов. Купец очень мрачен. Обращаясь к тем, кто стоит поближе, он говорит так, будто вопрос касается больше их, чем его самого:
— Что же мне теперь делать?
Все молчат по той простой причине, что никто не знает, что отвечать. Погонщик продолжает с нарастающим раздражением:
— Не могу же я торчать здесь целый день.
Он смотрит на людей, и люди смотрят на него.
— Мне нужно пройти еще тридцать километров.
И опять люди смотрят на него, а он на них.
— А веревка? Ведь рыбаки ждут ее. Она им нужна для сетей…
Поскольку и теперь никто не реагирует, купец начинает кричать:
— А знаете, что я сделаю? Стяну ее вниз и пойду себе.
И, не ожидая ответа, он начинает тянуть, словно бы это самое что ни на есть простое дело. Но ничего не выходит: кажется, будто веревка привязана к скале. Погонщик близок к отчаянию, но все еще не верит своим глазам. Он поворачивается к любопытным.
— Не идет.
Кто-то смеется. Купец бросает в сторону насмешника испепеляющий взгляд и вновь принимается тянуть. Он парень крепкий и трудится изо всех сил, но усилия его напрасны: нить остается на месте. А тем временем наступает вечер. На горизонте еще видна яркая красноватая полоса; вся остальная часть неба уже потемнела. Погонщик верблюдов садится на песок, на него падают косые лучи — последние лучи дня. Любопытных поубавилось: одни сидят, другие растянулись на песке, как бы ожидая чего-то. Вдруг купец вскакивает на ноги, полный решимости разрушить сонное оцепенение, охватившее всех вокруг.
— Кто из вас купит мою веревку?
Один из присутствующих отвечает, с трудом подавляя зевок:
— Мы пришли смотреть, а не покупать.
Но погонщик верблюдов настаивает:
— А вы купите в складчину…
Однако он, видно, и сам не верит в то, что эти люди его поймут. И тогда он принимает решение, которое кажется ему единственно правильным. Подойдя к своим верблюдам, он привязывает конец веревки к сбруе, потом дикими криками заставляет животных подняться и тащит их за собой. Люди удивлены: они встают один за другим и преграждают ему дорогу. Кто-то говорит:
— Нет, ты не уйдешь.
— Я поступаю так, как считаю нужным.
Эти слова вызывают в толпе гул протеста. Вперед выходит моряк.
— Да нет, надо еще, чтоб мы были согласны.
Люди со всех сторон обступают купца. Тот глядит на них с вызовом, и в конце концов у него вырывается истерический крик: