— Бомжей не любишь? Не стоит их не любить. Поверь: лучшее, что можно сделать с ними — это не замечать. Тебе еще надо учиться. Понимаешь, дружок, не замечать — это вообще большое искусство.
Я помолчал. Мне вспомнилась та с ее двумя сопляками. Вот она не умела не замечать. Правда, и замечать тоже не умела. Шумно было с ними… Потом так тихо стало…
Мы вышли на свежую улицу, и Герцог, наконец, направился в сторону дома. Однако, проходя мимо свалки, он выкинул вообще небывалую штуку. Пес присел на задние лапы и сиганул в контейнер! Ночной котяра истошно заорал и бросился прочь, унося запах селедки. Герцог принялся рыться в мусоре. Я держался за поводок и чувствовал себя именно тем, кого лучше не заметить.
— Ну хватит! — Не выдержал наконец. — Вылезай оттуда.
Он вылез. Точней, выпрыгнул и бросил мне на ноги пухлый мягкий сверток. Вышвырнуть его обратно Герцог не позволил. Я поддался на уговоры и поднял сверток. Это был плотный шерстяной лоскут, похожий на одеяло. Запах гари, выползающий из свертка, резал нос. Та сказала бы: куда ты лезешь, идиот старый! Я сунул руку в сверток и наткнулся на маслянистую сталь.
— Черти полосатые… Ты знаешь, приятель, что ты нашел?
Герцог посмотрел и принюхался. Он не знал.
— И правильно, ни к чему тебе это знать. Это и к лучшему, что не знаешь.
Я покрутил его в ладонях, ощупал. Давненько не держал в руках. Двенадцать лет уже. И четыре месяца. Отщелкнул обойму — в ней были патроны, по крайней мере, один. Запах пороха и смазки. Крепкий, добротный запах.
Одеяло я выбросил в контейнер. Макарова держал еще с минуту, перекладывая с ладони на ладонь. Герцог трогал меня влажным пятаком. Ему было интересно.
— Нет, друг, это не для тебя. Да и не для меня тоже.
Я расстегнул куртку и спрятал пистолет за пазуху.
Через пять минут мы стояли у калитки. Сегодня наша прогулка вышла на треть часа длиннее. Я очень точно чувствую время. Те всегда удивлялись, что так точно. Почти как маятник, который тикает в гостиной. Он и бьет очень точно — не каждый час, а каждую четверть. Я сам разбирал его лет шесть назад. И до сих пор тикает! А котел урчит, а орех поскрипывает, разминаясь на ветру, а форточка…
А форточка.
Она не хлопала.
Я стоял у калитки минуту, она все не хлопала.
Тронул Герцога, он прижался ко мне. Мы оба знали, что в доме есть кто-то.
Мы открыли калитку и подошли к двери. Вставил ключ в скважину, медленно повернул его. Взял Герцога за ошейник — он напрягся под моей рукой, как тетива. Я отступил в сторону от проема и тогда осторожно открыл дверь. Пес вздрогнул — воздух в прихожей веял чужим. Я громко спросил:
— Что ты делаешь в нашем доме?!
Он молчал.
— Ты вор? Зачем же ты влез? Разве не видел, что мы тут были двадцать минут назад?
Он молчал.
— Ты влез через форточку и запер ее. Она перестала хлопать. Мы знаем, что ты здесь.
Он молчал. Сверхъестественно молчал, добрые люди не умеют так молчать…
Мороз пробежал по спине.
— Так ты ждешь, чтобы убить меня?
Тишина.
— Хочешь убить меня потому, что Герцог кинулся на тебя, когда ты проходил под фонарем? Потому что он взял твой след и повел меня вниз по улице, откуда как раз пришел ты? Ты следил за нами, видел, где мы живем, и куда пошли от калитки. Залез сюда ждать, когда я приду к своему телефону.
Тишина. Он стоял внутри дома, может быть, в двух метрах от меня. Откуда-то я знал, что он не пошевелится, пока я буду говорить. Я говорил дальше.
— Значит, ты думаешь, что я запомнил твое лицо там, под фонарем? Ты думаешь, я видел покойника между четвертым и пятым этажами? Там, где ты его подстерег и застрелил полчаса назад. А выстрела никто не слышал, для этого ты обернул Макарова в одеяло, и труп найдут только утром, когда мусоровоз уже увезет оружие на городскую свалку. Думаешь, я мог видеть все это? Почему ты не убил меня там же, в девятиэтажке? Вероятно, у тебя нет второго ствола. Ты влез в мой дом и просто взял большой нож для мяса, что висит над плитой. Сейчас ты стоишь с ним тут, в прихожей.
Тишина.
— Давай сделаем так. Мы с Герцогом повернемся и спокойно уйдем. Ты не станешь кидаться нам на спину. А когда мы уйдем, зажжешь свет в доме и посмотришь, куда ты попал. Здесь нет ни телевизора, ни компьютера, ни газет, ни журналов. Половина лампочек сгорела давно, и я не меняю их. Нет календарей и часов, кроме большого маятника в гостиной. В глиняной вазе стоят четыре трости, а возле кровати лежит книга — взгляни на нее внимательно. Я читаю азбукой Брайля. Я слеп! Герцог — мой поводырь!
Я перевел дыхание. Он все молчал.