Иногда она заполняла карточки. Иногда проводила сверку фондов. Иногда занималась еще чем ни будь таким, же бесполезным. Часами она точила лясы со своими коллегами. С полудня, с двенадцати часов библиотека была открыта для посетителей. Хозяйка зала иногда здоровалась с ними, изображая на лице бешено-безумное удовольствие от их прихода. У многих других коллег, как говориться, съевших зубы на этой работе, на улыбки уже не было сил. И они сидели на своих местах с красивыми, подведенными, умными глазами и каменно-тупыми лицами, незаметно превращаясь в совсем старых грымз.
Минул год. Потом другой, Прошел третий. Меня никто не брал, чтобы прочитать. Интересно, что у меня за дикая судьба?
Я все также стояла на своей полке, и также слушала унылые разговоры. Трудно представить себе, какие темы обсуждали, так называемые, работники культурного фронта. Трудно сказать, кому именно из жителей городка, куда я попала, кости еще не были перемыты и выскоблены до зеркального блеска. Изредка на них «находило», и они с душой относились к своему делу.
Отдельно надо рассказать о Директоре этой библиотеки.
6.
Ранее, лет -дцать тому назад заведовала она местным краеведческим музеем, а еще до того, во времена, когда я лежала на дне сундука, руководила… Чем бы вы думали? Парикмахерской.
В этом сказывался рецидив советского номенклатурного мышления: человека пересаживают из одного руководящего кресла в другое. Как только у библиотеки появлялись «лишние» деньги Директриса начинала очередной ремонт. Ремонты проистекали почти каждое лето. У некоторых читателей, да и у сотрудников тоже была аллергия на краску и гипсовую пыль, но какое дело было до этого Директору? Главное своевременно «освоить выделенные средства» не забыв при этом поделиться откатами с заинтересованными лицами. Она и на рабочем месте появлялась лишь от случая к случаю.
А еще в середине моей библиотечной жизни у нас появился ЦОД. Центр общественного доступа в интернет. К текстам законов и ресурсам госвласти. В начале 30 минут каждому пользователю давали бесплатно. Потом халяву прикрыли и стали взимать рупь в минуту за пребывание во всемирной сети.
Внешне и внутриполитические события. Как я их ненавижу! Из-за них я пролежала под спудом столько лет, что даже Отцовское имя стало практически никому не известно. Именно они, события этим треклятые, заставили местную прокуратуру изображать усиленную борьбу с экстремизЬом (так говаривал Никита Сергеевич Хрущев, при правлении которого Папа меня стал писать: «ЭкстремизЬмом»), и главное писать огромные отчеты об этом. Согласно новейшим указаниям верховного Кремлевода и по требованию Хранителей Права и Лева взирающих сверху вниз на все происходящее так называемым Замыленным оком государевым, доступ к большинству сайтов и ресурсов был закрыт. Даже к порталам по трудоустройству. Откуда там ЭкстремизЬм возьмется? Директриса руководила всеми районными библиотеками и весь заполярный район остался с кастрированным интернетом. Доступ закрыли даже к почтовому Рамблеру.
7.
Тоскливые дни складывались в недели, те в месяца, эти, в свою очередь в годы. Они шли, шли, шли и шли нескончаемой серой чередой, навевая грусть забвения. Уже, как Наташа Ростова из «Войны и мира», я почти смирилась с мыслью о том, что меня никто никогда не возьмет домой, не прочтет. Почти поверила я, что весь непомерный труд Папы, девушки в страшных очках, редакторов, наборщиц, сотрудников Фонда Всего Хорошего, типографских работников останется втуне. Что подвиг моего Отца был напрасен, и я погибну в этом не столь отдаленном районе не прочтенной.
Но, как всегда, это случилось вдруг.
Вначале я услышала имя своего Отца. Потом одна из Хозяек, та что помоложе, сняла меня с полки и отдала в руки очкастому молодому человеку с огромной волнистой шевелюрой. Он бережно взял меня. Погладил переплёт, положил в портфель. Принеся домой начал внимательно читать. Делал он это всю ночь. Читал и пил кофе. Потом чай. Потом закрыл меня, положил на полку и ушел. На работу, наверное? Вернувшись, он снова взял меня и снова начал читать, вникать, проникать, делать выписки.
Он достаточно любовно и бережно читал меня, вникая в нюансы стиля, строя, строк, предложений, периодов, абзацев, главок и глав. Смысл он понимал великолепно. Читая меня, лохматый молодой человек иногда ел. Перелистывал никем не тронутые страницы слегка блестящими от жира пальцами. И я была этому рада. Мне ОБРЫДЛА моя девственная чистота!
Однако потом надо было слышать, как ругалась одна из хозяек постарше, когда мой Единственный Читатель возвращал меня. Ее самыми мягкими словами были ставшие банальностями призывы к гигиене, упреки в глупости, «мы будем лучше терять читателей, а не книги».