ра или, по крайней мере, ее элементы успешно интегрируются в буржуазный, консервативный проект, придавая ему динамизм и видимость «прогрессивности». Отныне стиль заменяет содержание. Идея коллективного социального освобождения (social emancipation) заменена радостью индивидуального самоутверждения (self-satisfaction). Другое дело, что, пытаясь опереться на антисистемные образы и традиции, система втягивается в рискованную игру. Классический консерватизм принципиально отвергал все подозрительное, все, в чем хоть как-то проявлялось критическое сознание. Неоконсервативная реставрация заигрывает с образами, порожденными критическим сознанием, ставит их себе на службу и тем самым частично легитимизирует нонконформизм. Разумеется, контролируемый нонконформизм сам по себе угрозой для общества не является. Он лишь придает жизни вкус разнообразия. Но граница допустимого может быть нарушена стихийно и неожиданно. Особенно заметно это становится в Восточной Европе конца 90-х годов. Радикальный стиль, экспортированный из стран «центра» в страны «периферии» вместе с другими атрибутами новой культуры среднего класса, начинает там понемногу наполняться радикальным содержанием. Происходит это в значительной мере стихийно. Восточноевропейские общества, не пережившие революции 60-х годов, приобщаясь к культуре западного среднего класса, становятся восприимчивыми и к тому комплексу идей, представлений и чувств, которые дали ей первоначальный импульс. Уже в 1970-е годы официальное искусство в «коммунистических» странах делается все более формальным и бездушным, а все живое становится в той или иной степени оппозиционным, однако в то же время понемногу теряет связь с питавшей его ранее культурной и идейной традицией. Поиски новых идей оказались не более результативны, чем поиски новой эстетики. Это была отчаянная попытка советских людей перестать быть советскими, не становясь ничем иным. Культурный кризис 90-х годов часто описывается в экономических категориях: не было инвестиций в кинематограф, субсидии театрам стали нищенскими, крупномасштабные выставки стали редкостью и т.д. Но разразившийся кризис идентичности был гораздо страшнее, чем нехватка денег. И острота этого кризиса оказалась прямо пропорциональна усилиям самой творческой интеллигенции прикончить советскую традицию - единственную, какая у нее была. Этот фанатизм разрушения (возможно, последнее, что осталось живым из всей революционной культуры) оказался не просто наиболее сильным эмоциональным началом, но и стал единственной объединяющей идеей, тем самым сделав невозможным появление любых других творческих идей. Предполагалось, что идеалы свободного рынка автоматически породят новую культуру. Но такие наивные представления могли возникнуть только у советских людей, лишенных рыночного опыта, а потому не осознававших, что рынок и буржуазность враждебны культуре в принципе (именно поэтому все волны обновления западной культуры в XIX-XX веках так или иначе строились на антибуржуазности). Распад советской культуры означал и конец антисоветской оппозиции в культуре. Интерес к андеграунду 70-х и 80-х годов начал стремительно улетучиваться, по мере того как эти культурные явления переставали быть андеграундом (это в равной степени относится и к «новому авангарду» с полулегальными художественными выставками и к самиздатским романам). Дело не в том, что эти произведения искусства были плохи - многие из них как раз были хороши. Но они выполняли определенную политико-культурную функцию, которая исчезла вместе с советскими порядками. Исключением является рок-культура 70-х и 80-х, которая продолжала развиваться и будучи легализованной. Большие деньги сыграли здесь такую же разлагающую роль, как и на Западе. Рок-идолы 80-х (такие, как Андрей Макаревич) к 90-м коррумпировались и превратились в образцы снобизма и безнадежной буржуазности, герои начала 90-х (будь то «Алиса», «ДДТ» или «Любэ») тоже скомпрометировали себя, зачастую утратив способность к новаторству. Но их с поразительной быстротой сменяли новые лица и имена. В данном случае картина мало отличается от общемировой. Шоу-бизнес способен коммерчески осваивать контркультуру и одновременно разрушать ее (в работах Тома Франка* дано блистательное описание этого процесса). Но в то же время, теряя одних героев, контркультура тут же порождает других, которых она, скорее всего, тоже в скором времени утратит. Существует питательная среда, способная воспроизводиться и порождать все новых и новых творческих лидеров, для самоутверждения которых, по крайней мере, на первом этапе, необходимо декларативно бросить вызов как официальным нормам, так и «продавшимся» и «развратившимся» представителям прошлого поколения. Этот перманентный бунт является формой существования контркультурной среды: ее полное поглощение не выгодно даже шоу-бизнесу, ибо сам он не способен порождать новые творческие идеи. Почему именно музыкальная контркультура сохранилась и развивается на фоне кризиса и распада всего советского (от подцензурного кинематографа до самиздатовской литературы)? Скорее всего потому, что она никогда не была полностью и органично связана с советской традицией. Ее возникновение приходится на начало 70-х и никак не связано с продолжением или возрождением революционного импульса. Она возникла под влиянием западного рок-н-рола, была импортирована вместе с мини-юбками, джинсами и другими проявлениями западного протеста 1978-72 годов. Антибуржуазный смысл этого протеста оставался скрыт для большинства восточноевропейской молодежи, но обаяние стиля было неудержимо. Антибуржуазность заменялась упрощенным и порой весьма дешевым нонконформизмом, направленным уже против собственной консервативной бюрократии. Таким образом, «русский рок» с самого начала нашел и собственное, вполне органичное оправдание, и собственного врага. Он вполне прижился на российской (или украинской) почве, но показательно, что никогда не определял себя как часть советской или даже антисоветской культуры. Он просто развивался в это время и на этой территории. После того как восточноевропейское культурное пространство «раскрылось» для западных веяний, оно в кратчайшие сроки начало обретать характерные черты провинциальности, восторженно воспринимаемой частью общества как доказательство модернизации и «приобщения к цивилизованному миру». Однако вместе с западными культурными стандартами на Восток были занесены и вирусы культурного радикализма. Спустя 10-15 лет обнаружилось, что эти вирусы попали на исключительно благодатную почву. Эту книгу можно заказать на нашем сайте (по России, кроме Москвы) или приобрести по адресу: Книжный магазин "Фаланстер" Б. Козихинский пер., 10, 5044795