Главные лозунги - вернуть профсоюзам право на забастовку, фактически отнятое у них новым Трудовым кодексом, обеспечить свободу организации (иными словами, дать работнику возможность самостоятельно и без всякого давления решать, в каком состоять профсоюзе и состоять ли вообще), отказаться от разрабатываемого в недрах Госдумы закона о «заемном труде», по которому работника может нанимать одна фирма, а эксплуатировать другая (случись что, концов не найдешь). Короче, речь идет не об абстрактных лозунгах, а об очень простых и понятных требованиях. Другое дело, что коль скоро адресованы эти требования к Думе и вообще к власти, они становятся политическими.
Собственно, это и есть настоящая политика в демократическом и гражданском смысле, когда собираются люди не ради того, чтобы поддержать того или иного демагога, а для защиты своих совершенно конкретных, повседневных интересов. И гражданское, и классовое сознание формируется именно так.
Решение давалось непросто. Во-первых потому, что подобных самостоятельных акций профсоюзы раньше не проводили, предпочитая блокироваться с кем-нибудь из политических сил. Во-вторых потому, что Москва меньше всего может быть названа рабочим городом. Здесь массы рабочих сегодня вывести трудно, поскольку их как бы и нет. Предприятия закрыты или перепрофилированы, а строительный бум обслуживается рабочими мигрантами, которые не то что на демонстрацию, но даже просто на улицу боятся выйти, такой у них сложился замечательный опыт общения со столичной милицией. Клерки банков, риелторских и страховых контор, мелкие служащие министерств и корпоративных офисов готовы ругать начальство, но бастовать и строить профсоюзы не очень умеют, да и привычки ходить на митинги у них нет. Оппозиционная пресса предпочитает обсуждать марши несогласных, поскольку борьба за либеральные ценности гораздо увлекательнее, чем попытки рабочих улучшить свои условия труда, добиться повышения заработной платы или элементарного уважения к своей личности. А леворадикальная творческая интеллигенция предпочитает авангардные художественные выставки и философские диспуты митингам протеста.
Короче говоря, главный вопрос в том, сможет ли профсоюзный митинг быть достаточно массовым без поддержки прессы, без затраты серьезных финансовых ресурсов (которых просто нет) и без сильного мобилизационного механизма (который построить можно лишь в городе, где имеются крупные организации).
Однако каким бы ни был результат, первомайский митинг на улице 1905 года имеет шанс стать историческим. И дело совершенно не в численности участников, которая может оказаться довольно скромной. Впервые за все время своего существования свободные профсоюзы России готовы выступить солидарно с самостоятельной позицией. Это прежде всего ответ тем, кто уже готовится построить их в свои предвыборные колонны - от КПРФ до «Справедливой России», от «Другой России» до всевозможных региональных начальников. Рабочее движение выживет в нашей стране, только если сохранит свою самостоятельность и не даст собой манипулировать, не даст вовлечь себя в чужие игры.
Митинг 1 мая 2007 года свидетельствует о том, что осознание этого простого принципа в движении есть.
БРОНЗОВЫЙ СОЛДАТ ВЫСТРЕЛИЛ
Новость о волнениях в Таллине дошла до меня во время философской конференции в Ростове-на-Дону. Участники оживленно обсуждали проблемы диалектической логики и актуальность гегелевской «Феноменологии духа», когда кто-то из молодых обнаружил сообщение о событиях в Эстонии в своем мобильном телефоне и показал мне. В перерыве новость уже обсуждалась среди философов, хотя и не вызвала особого возбуждения. «Это всё практика, - презрительно сморщился один из них. - А мы теоретики».
Только один из теоретиков высказал обобщающее суждение, заставившее меня задуматься. «Теперь понятно, что Эстония всё-таки европейская страна, а местные русские почувствовали себя гражданами Европы. Они ведут себя точно так же, как повели бы себя в аналогичной ситуации датчане, французы или британцы».
И в самом деле, массовое неповиновение властям есть одно из проявлений демократического самосознания общества. Ещё теоретики XVII века в числе основных гражданских прав записали «право на восстание». Выход народа на улицу - это законный и даже обязательный ответ на незаконные или очевидно несправедливые действия власти, которые воспринимаются обществом как очевидно противоречащие нормам цивилизованной жизни или унижающие достоинство людей. Именно поэтому сочувствие публики в подобных случаях неизменно оказывается на стороне бунтующих, а власти редко решаются преследовать участников или зачинщиков беспорядков. Ведь в соответствии с логикой гражданской жизни ответственность за произошедшее в первую очередь ложится на правительство.
Увидев, как власти пришли сносить памятник советским солдатам, погибшим во Второй мировой войне, жители Таллина не просто возмутились на своих кухнях, а оказали сопротивление. Лет через сорок апрельские события 2007 года будут проходить в эстонских школах как поворотный пункт в истории становления гражданского общества в стране. И нет смысла описывать произошедшее как протест «русских» против оскорблений со стороны «эстонцев». То, что подавляющее большинство в толпе составляли русскоязычные жители столицы, говорит только о том, что чувство гражданского самосознания пробудилось у них раньше и острее, чем у их говорящих на эстонском языке земляков. Другое дело, что российские средства массовой информации не только интерпретируют конфликт как этнический, но и всячески разжигают этническую вражду по обе стороны российско-эстонской границы.
В самой России за протестами в Таллине наблюдали со смесью зависти и восхищения. Ведь попытки оппозиции использовать улицу в качестве арены политической борьбы оборачиваются неудачами. Главной темой либеральной прессы являются зверства полиции при разгоне регулярно происходящих «Маршей несогласных», но отнюдь не успех самих маршей, мобилизующих сравнительно небольшие группы населения. Даже самый успешный первый марш 2007 года в Петербурге собрал 4 тысячи человек - не так уж мало для мегаполиса, особенно если вспомнить про 18-20 тысяч, протестовавших в 2005 году против монетизации льгот. Последующие акции в других городах вообще трудно назвать массовыми (если только не считать массового участия ОМОНа, сотрудников ФСБ, обычной милиции и прессы).
Однако дело, в конце концов, не в численности. Обычный лозунг активистов - «сегодня нас мало, завтра будет много!» Иногда такие прогнозы сбываются, иногда - нет. Но куда важнее другие, качественные различия между гражданскими протестами в Европе и нашими «Маршами несогласных».
Прежде всего, гражданские мобилизации в Европе происходят вокруг конкретного вопроса, выдвигают четкие и выполнимые требования, относящиеся к определенному моменту: отменить «Закон о первом найме» во Франции, вернуть людям Молодежный дом в Копенгагене, не трогать «Бронзового солдата» в Эстонии. Эти требования не только конкретны и понятны, но и выполнимы. В среде российской интеллигенции бушуют споры о том, допустимо ли объединение совершенно разношерстных групп (от либералов до фашистов, от коммунистов до монархистов) в «Маршах несогласных». Нетрудно заметить, что эти споры порождены спекулятивной и демагогической природой самих маршей, призывающих объединяться не по конкретному поводу, а ради выражения недовольства «вообще», даже если природа и направленность этого недовольства может быть у разных групп прямо противоположной. Если речь шла бы о конкретном вопросе, как во время западноевропейских протестов, о вопросе, одно и то же решение которого действительно устраивало бы всех вышедших вместе на улицу, объединение было бы понятно и ситуационно оправдано - не только с точки зрения циничной политической тактики, но и с точки зрения общей логики гражданской жизни.
В данном случае мы имеем дело с совершенно противоположным подходом, с беспринципной тактической коалицией, все участники которой думают только о том, как бы эффективнее использовать друг друга. И разговоры об общей борьбе за демократические свободы никого не убеждают, поскольку сами лидеры выступлений неоднократно словом и делом демонстрировали полное пренебрежение к демократическим ценностям.