Между министром духовных дел князем Голицыным и петербургским генерал-губернатором графом Милорадовичем началась деятельная и чрезвычайно секретная переписка.
«В этой переписке, — пишет Надеждин, — переходил из рук в руки список главных лиц, окружающих Старца, которого общество скопцов, образовавшееся в Петербурге, называет искупителем. То были: придворный лакей Семен Кобелев и мещане Кирилл Григорьев и Исай Ильин… Оказалось, что Ильин отправлял в столице должность оскопителя, что Григорьев заманивал в секту людей уверениями, что „оный старец есть истинный искупитель“, что он нередко посылает повеления своим скопцам в отдаленнейшие края России, и что от всех скопцов, в особенности от новопринятых, получает богатые дары, что придворный лакей Кобелев „уверяет целое общество скопцов, будто сей старец есть Петр III, приносит ему ложно поклоны от лица Государя Императора, и тем приводит всех в страх и ложную доверенность, от которой умножается скопчество“». Князь Голицын в ответе Милорадовичу писал, между прочим, что он и бывший генерал-губернатор граф Толстой, по повелению Государя Императора, сами «посещали вместе моленную скопцов и объявили им высочайшую волю, дабы они прекратили оскопление друг над другом, а с старика, называемого искупителем, взяли тогда обещание отнюдь не позволять и самому ни над кем не делать сей операции под опасением ссылки в Сибирь, а как ныне видно, что это обещание не сдержано, то он считает вполне благоразумною меру, предлагаемую графом, то есть удаление в уединенные монастыри распространителей скопчества, именно лакея Кобелева, мещан Ильина и Григорьева, а старика, по дряхлости и слабости здоровья, оставить в покое, пускай он молится и пусть собираются у него для молитвы, только бы искупителем его не называли, и отнюдь не принимали бы солдат в свое общество». Государь Император утвердил мнение князя Голицына, и Кобелев, Григорьев и Ильин отправлены были в Соловецкий монастырь. Между тем таинственный старец, которого в документах нигде не называют по имени, и «искупитель» скопцов остался в покое, хотя из дела, производившегося еще в 1805 году о скопцах в Херсонской губ<ернии>, видно было, что между ними распространена была уверенность, будто государь Петр Федорович находится теперь в Петербурге, и таким же скопцом, как и они, хотя, вероятно, это убеждение скопцов и было причиною, почему указ 1806 года называл скопцов врагами человечества, развратителями нравственности, нарушителями законов божиих и гражданских, «Каким образом, — спрашивает Надеждин, — случилось, что сам тот, к кому именно относилось это двойное самозванство, это преступное похищение божественного имени искупителя и священного имени царя, отделался только обещанием не распространять более оскопления? Весьма замечательно, — отвечает сам же Надеждин, — что в документе, представленном на высочайшее усмотрение, имени Петра III не было вовсе упомянуто, хотя в официальных приложениях к делу оно повторяется неоднократно, как приписываемое лже-искупителю. О секте скопцов, имеющих свои собрания, своих старшин, свою общественную казну, одним словом — все качества тайного союза, распространяющего свое влияние из столицы в отдаленнейшие края империи, трактуется в документе с полным спокойствием. Такое спокойствие было бы непостижимо, если бы тут было замешано имя столь важное политически: очевидно, этому последнему не верили, а всю сущность секты полагали только в излишестве религиозной мечтательности, по духу тогдашнего времени извинительной».
Время царствования Александра I, время господства в нашем образованном обществе разных видов мистицизма, по отношению к скопческой секте, можно назвать временем ее утверждения на прочных началах. Скопческая секта, секта мистическая и экзальтированная, не могла возбуждать тогда особенной антипатии в высших правительственных лицах: князь Голицын, например, с некоторою даже любовию говорит о старике лже-искупителе. Неудивительно, что скопцы, которых заблуждение указ 1806 г. признал непрощаемым ни под каким видом, тем не менее беспрепятственно плодились в столице; никто как будто не знал о том, или, лучше, не хотел знать. На полицейских чиновников, которые тогда, по всей вероятности, были неповинны в мистицизме высших классов, могла иметь влияние «общественная казна» секты. Но когда ретивый чиновник полиции случайно открывал преступные дела сектантов и доносил о них начальству, ему давали знать, что ревность его — ревность не по разуму. Надеждин рассказывает следующие два случая: «За год перед обращением высочайшего внимания на скопчество в Петербурге, в апреле 1818 года один квартальный поручик, по фамилии Барадулин, случайно производя исследование о фальшивых ассигнациях, открыл в доме купца Васильева в потаенной каморке оскопленного не больше как за два пред тем дня человека и, вследствие того, осмотрев немедленно всех находившихся тут мужчин, нашел между ними еще трех оскопленных, в том числе отставного солдата. Арестовав их, Барадулин отрапортовал обер-полициймейстеру, от которого получил изустную благодарность и приказание разведать подробнее о сем важном деле; но через несколько дней, когда усердный чиновник, исполнив удачно поручение, явился с донесением, обер-полициймейстер объявил, что „дело сие уже оставлено, и ему по оному ничего более предпринимать не должно“, в то же время и находившиеся под арестом скопцы освобождены были на поруки». Другой случай: «Через год, при начале дела, обратившего на скопцов высочайшее внимание, граф Милорадович дал движение этому открытию, приказав собственному своему чиновнику вместе с Барадулиным снять снова допрос с солдата Петрова, и тогда Барадулин, в особой записке изъяснив разные подробности вообще о скопцах, существующих в столице, указал, что ими наполнены здесь многие домы, в особенности купцов Солодовниковых и Васильева, смежные между собою, из которых в последнем, по собранным им известиям, имеет скрытное жительство наставница оскопленниц женского пола, девица редкой красоты, называемая богородицею, которой скопцы воздают божеские почести, а в первом бывают еженедельные скопческие сборища, и, как впоследствии оказалось, жил обоготворяемый ими искупитель. Впрочем, и это осталось только при деле. Все кончилось, — замечает Надеждин, — удалением из столицы трех ничтожных человек, у которых по ссылке в Соловки всего имущества оказалось только на сто рублей ассигнациями (куда же девались богатые дары, которые получал Григорьев?!); а Солодовников и Васильев, люди богатые и сильные, остались неприкосновенными в своих домах, служивших притонами лжеискупителю и лжебогородице».
Скоро, впрочем, петербургским скопцам пришлось расстаться и с своим лжеискупителем. Неизвестно, какие новые открытия заставили вновь обратить внимание на секту; только спустя меньше года после ссылки вышепоименованных лиц образован был секретный комитет из митрополита петербургского Михаила, архиепископа тверского (покойного московского митрополита) Филарета, князя Голицына, графа Милорадовича и графа Кочубея. О чем совещался комитет, неизвестно, но вследствие его совещаний, по высочайшему повелению, 7 июля 1820 года, в час пополуночи, из дома Солодовникова взят был старик и отправлен в заточение в суздальский Спасо-Евфимиев монастырь. Граф Кочубей передал при этом Милорадовичу высочайшее желание, «дабы человек сей во время пути имел все выгоды, какие нужны быть могут ему, по престарелым летам и из уважения к человечеству, сколь, впрочем, ни суть преступны правила ереси, кои он столь долго рассеивал».
Кротость и милосердие отличали, впрочем, и все меры Александра I против скопцов, хотя указ 1806 года и называл их «врагами человечества». Милорадович в собрании петербургских скопцов, созванных вскоре по удалении «старца», прочитал бумагу, высочайше рассмотренную и одобренную. Бумага представляет с одной стороны род объяснения, почему «старик» взят, а с другой род увещания — самого, впрочем, мягкого, к которому прибавлено в конце требование, чтобы «отныне никто не отваживался скопить кого бы то ни было», под опасением «подвергнуться строгому взысканию от гражданского правительства». Но скопцы униматься и не думали: долготерпение правительства, пишет Надеждин, развило, особенно в петербургских скопцах, дух непомерной самонадеянности и необычайного бесстрашия. Когда чиновники объявляли скопцам бумагу о причинах заточения «старца», скопец Петров, придворный метрдотель, «пал на колени и громко вопил о его возвращении». А скопец Кононов четыре раза подавал (два раза лично) просьбу государю о возвращении «отца-искупителя» (так называл он в прошении «старца»!), и уже после четвертого раза фанатик был удален в Соловецкий монастырь. Такую же просьбу осмелился подать на высочайшее имя миллионер Солодовников, который и после этого продолжал жить в Петербурге и имел влияние на распространение скопчества даже в отдаленных пределах Сибири. Начинались против него и процессы судебные, но почему-то никогда не кончались. Но до 1823 или 24 года правительство едва ли знало подробности скопческого учения. В первый раз они поведаны были архимандриту Соловецкого монастыря Досифею штабс-капитаном Созоновичем, который в Бендерах был оскоплен в 1820 году и в 1823 сослан в Соловецкий монастырь. Сосланный сюда же петербургский скопец Кононов раскрыл Созоновичу учение и верования скопцов, как они проповедовались в столице, и возбудил в Созоновиче такой фанатизм, что тот совершил вторичную операцию оскопления над 12-ю содержавшимися в монастыре скопцами, а тринадцатого монастырского мастерового оскопил вновь. Но впоследствии Созонович раскаялся и по чистой совести сообщил архимандриту Досифею все верования скопцов; его показания подтвердили и другие раскаявшиеся скопцы из содержавшихся в Соловках. На основании показаний Созоновича и некоторых других источников, архимандрит Досифей составил краткий обзор скопческой ереси в ее догматах, правилах и обрядах и приложил к нему разные весьма любопытные документы — песни и легенды скопцов. Труд его находится в рукописи. «Таким образом, — говорит Надеждин, — во всем чудовищном безобразии обнаружилось сокровенное учение скопческой секты, изобличавшее в ней такого рода ересь, какой ничего подобного не представляет длинная летопись человеческих глупостей и сумасбродств во все времена и у всех народов; разоблачилась, наконец, тайна глубочайшего нечестия, возведенная развращенною изуверством фантазиею до такой степени нелепости и невероятности, что, несмотря на ручательства, представленные о. Досифеем, трудно и почти невозможно было бы дать им веру, если бы впоследствии не подтвердили их равносильные и равнозначные факты, собранные со всех концов империи, от Белого моря и до моря Черного, от Сибири до Бендер и Риги».