Авангард
Тому назад бессчетно лет
здесь был мой дом — но дома нет.
Близкие умерли по одному,
и дом похож на тюрьму.
Там, где весельем воздух мерцал
для неразумного сердцем мальца, —
изо всех щелей проросли
вещи. Они в пыли.
Надобно как-то прибрать этот хлам,
с мокрой тряпкой пройтись по углам,
все вверх ногами перевернуть,
форточку распахнуть,
просто проветрить. Просто понять:
что учудили отец и мать?
что здесь на мусорку? что для житья?
кто здесь, собственно, я?
Но недостанет сил — ибо он
волей собственной наделен.
Не расстается с вещами дом —
плюшкинский синдром.
Проще отдаться стихии слов
и запалить с четырех углов,
чем над таинственной силой вещей
чахнуть, что твой Кощей.
Вот и свершилось. Щекотно в груди.
Весело пламя тугое гудит.
Искры стреляют. Стены в дыму.
(Жаль, не видать никому.)
Что ж с обгоревшею бородой
ты, поджигатель, от пепла седой,
ищешь чего-то в мертвой золе,
каясь в невольном зле?
Все получилось! Теперь ты один
сам себе раб и сам господин.
Заново выстроишь все по уму.
Прочие ни к чему.
Вот ты в поту работы, но что ж
все узнаваемей твой чертеж
и прорастают новых взамен
контуры прежних стен?
Вновь собезьянничал? Сам виноват.
Может, не стоило рушить уклад.
Может, честнее с азов начать,
чем интересничать.
На пепелище родного стиха
то ли стружка, то ли труха.
Жуткие души сгоревших вещей.
Ничего вообще.
Игорь Булатовский
Виноградные стихи
Ты — стоящая в горле сладкая кость,
и ни выплюнуть, ни сглотнуть,
ты — идущая горлом красная гроздь
на давильне, сдавившей грудь,
знать, пора винограду в горла точил,
чтоб веселую кровь точил
из-под пяточек песни, сбившейся с ног
(по коленца в его крови),
только пятки сверкают: ну-ка, лови
нас, бегущих туда, где сок! —
бездорожьем багряно-родным, родным,
по бугристому дну грозы,
в ту долину, что выпьет махом одним
свет, придавленный тьмой лозы
так, что воздух нальется соком огня,
даже тени тень оттеня,
и в огне расслоятся, будто слюда,
зренья всхолмленные следы,
и по каждому слою каждой гряды
дрожь дословно сойдет сюда,
та до-словно прямая, точная дрожь,
проходящая напрямик
сквозь листву голубую — каменный нож,
черенку подносящий крик;
отверзающей точкой, черным нулем
окликающий весь объем
дождевой полусферы — тьмами дождя,
чтобы каждый камень и лист
был в округе стемневшей найден и чист,
«лист» и «камень» в себе найдя,
а потом потеряв их… — ветер, свищи
самого себя на ветру
в поле, чистом до боли, в поле ищи
вопля, во´ поле, слов — во рту,
что бросает на ветер эти слова,
догоняющие едва
тех, кто во´ поле по´лет свой ветроград
копьецами-крыльями, кто
превращает свой воздух сплошь в решето,
сквозь которое вверх глядят
в синеватые грозды жадные рты
пересохших перстных нулей,
потерявших по капле вкус высоты
и кричащих кому-то: «Лей!»
Александр Вергелис
* * *
Нет, наверное, рай — это все-таки город, не сад.
Что нам делать в саду, где унылые сливы висят?
На посмертный гамак променять эту улицу? Нет уж!
Я в кафе на углу буду вечность свою коротать,
пригубив капучино, я с шелестом нежным листать
буду нашу земную — смешную словесную ветошь.
Если можно все книги с собой невозбранно в багаж
запихнуть, отбывая в последний и главный вояж,
если можно однажды обнять собеседников милых,
если с ними вдоль этих домов бесконечно идти,
в сувенирные лавки вторгаясь гурьбой по пути,
я поверю, что смерть — это только трава на могилах.