— И вы могли бы тогда поговорить со мной лично, точно так же, как позже сделали это в обличье Челвика.
— И чего бы добился? У меня, Демерзеля, куча дел. Мне нужно руководить Клеоном, благонамеренным, но не слишком умным правителем, и не давать ему, по возможности, совершать ошибок. Я должен играть свою роль в управлении Трентором и всей Империей. Сам видишь, каких трудов стоило помешать Сэтчему натворить бед.
— Да, вижу, — пробормотал Селдон.
— Это было нелегко, и акция чуть было не сорвалась. Много лет я внимательно и осторожно манипулировал Манниксом, научился просчитывать ход его мыслей, разрабатывал контрудары, предназначенные для отражения его выпадов. Но мне и в голову не могло прийти, что он додумается при жизни передать бразды правления дочери. Последнюю я почти не знал и оказался совершенно не готов к её бесшабашности. В отличие от отца, эта дама привыкла принимать власть как некую данность, не поняв, что и власть имеет свои пределы. Поэтому она и захватила тебя, а меня вынудила вступить в игру прежде, чем я был к ней подготовлен.
— В результате… ты чуть было не потерял меня. Я дважды смотрел в дуло бластера.
— Знаю, — кивнул Челвик. — Мы могли бы лишиться тебя и на поверхности — там произошёл ещё один непредвиденный случай.
— Но ты так и не ответил на мой вопрос. Стоило ли гонять меня по всему Трентору, пряча от Демерзеля, когда ты сам и есть Демерзель?
— Ты сказал Клеону, что психоистория — чисто теоретическая наука, разновидность математической игры, в которой нет никакого практического смысла. Может быть, так оно и было, но, обратись я к тебе официально, ты бы наверняка остался при своем мнении. Идея захватила меня. Я подумал, что она может в конце концов оказаться больше, чем просто игрой. Пойми, я не просто хотел использовать тебя, мне нужна была настоящая, практическая психоистория.
Для того-то и гонял я тебя, как ты выразился, по всему Трентору, всюду в образе Демерзеля наступая тебе на пятки. Мне казалось, что это должно послужить для тебя мощнейшим стимулом. Психоистория должна была превратиться в нечто увлекательное, большее, чем математическая игра. Ты бы постарался разработать свою науку для искреннего идеалиста Челвика, но палец о палец не ударил бы ради имперского лакея Демерзеля. И потом, во время скитаний у тебя была возможность посмотреть своими глазами на жизнь в различных частях Трентора. Что само по себе гораздо ценнее, чем жизнь в башне из слоновой кости на дальней планете в окружении сплошных математиков. Я не ошибся? Разве ты не продвинулся вперёд?
— В психоистории? Продвинулся, Челвик. Я думал, ты знаешь.
— Откуда?
— От Дорс.
— Но ты ничего не сказал мне. Хорошо хоть теперь обмолвился. Хорошие новости?
— Не совсем, — уточнил Селдон. — Можно сказать, я едва подступился. Но начало положено.
— Нельзя ли это начало как-то объяснить нематематику?
— Думаю, да. Понимаешь, Челвик, поначалу я думал, что психоистория как наука должна базироваться на сведениях о взаимосвязях между двадцатью пятью миллионами миров, в каждом из которых в среднем живёт по четыре миллиона человек. Но этого слишком много. С такой массой информации ни за что не управиться. Если мне и суждено было добиться какого-то результата, если существовал какой-то метод разработки практической версии психоистории, то для этого была более простая модель.
Тогда я решил, что нужно совершить путешествие назад во времени и начать отсчёт от единственного мира, населённого людьми в туманную эпоху до начала заселения Галактики. В Микогене таким миром называют Аврору, в Дале — Землю. Сперва мне показалось, что скорее всего речь идёт об одной и той же планете, называемой разными именами. Но в одном ключевом моменте между этими мирами отмечалось существенное расхождение, и я понял, что Аврора и Земля — не одно и то же. Но дело не в этом. И о той, и о другой нам известно до крайности мало, а то, что известно, до такой степени обросло мифами и легендами, что положить начало психоистории на основе летописей этих планет — задача поистине безнадёжная.
Селдон умолк, отхлебнул холодного сока, не спуская глаз с лица Челвика.
— Ну? — поторопил его Челвик. — И что потом?
— Однажды Дорс рассказала мне историю о руке, лежащей на бедре. Ничего, казалось бы, особенного — совершенно тривиальная, забавная история. Но Дорс сделала вывод о том, что моральные нормы в различных мирах и в различных секторах Трентора различны. И мне показалось, что она говорит о тренторианских секторах как о совершенно разных мирах. Тогда я подумал: «Ну вот, было у меня двадцать миллионов миров, а стало двадцать пять миллионов восемьсот». Различие было невелико, так что я позабыл об этом и больше не вспоминал. Но, путешествуя из сектора в сектор, переезжая из Имперского сектора в Стрилинг, из Стрилинга в Микоген, оттуда — в Даль, а из Даля — в Сэтчем, я сам убедился, насколько они различны. Тогда я подумал, что Трентор — не единая планета, а комплекс разных миров, но главного я всё ещё не понимал.
И только речи Рейчел — видишь, даже хорошо, что в конце концов меня захватил Сэтчем, хорошо, что бесшабашность Рейчел довела её до таких грандиозных планов, — так вот, когда я послушал Рейчел, которая утверждала, что важен лишь Трентор да ещё кое-какие близлежащие планеты, Трентор сам по себе Империя, сказала она, а про остальные миры заметила, что они не имеют значения, — в то самое мгновение мне стало понятно то, что, видимо, уже давно зрело в мозгу. С одной стороны, на Тренторе — необычайно сложная социальная система. Он представляет собой конгломерат восьмисот более маленьких миров. А это — достаточно сложная система для того, чтобы на основании сведений о ней разработать психоисторию, которая при этом намного проще целой Империи, а значит, здесь легче опробовать психоисторию практически.
Что касается остальных двадцати пяти миллионов планет, то они таки действительно не имеют значения. Да, конечно, они оказывали и оказывают определённое влияние на Трентор, а Трентор — на них, но это всё — явления второго порядка. Если бы я смог заставить психоисторию заработать в первом приближении, на Тренторе, то затем можно было бы ввести модификации, обозначающие второстепенное влияние остальных миров. Понимаешь, о чём я говорю? Я искал одинединственный мир, одну планету, чтобы начать от неё отсчёт ради внедрения психоистории в практику, в далеком прошлом, и всё это время единственный мир находился у меня под ногами.
— Прекрасно! — облегченно и довольно воскликнул Челвик.
— Да, но всё ещё впереди, Челвик. Я должен досконально изучить Трентор, провести математическую проработку полученных данных. Может быть, если удача не отвернётся, я успею получить ответы, пока жив. Если нет, это сделают мои преемники. И не исключено, что Империя может погибнуть и распасться на части до того, как психоисторией можно будет воспользоваться практически.
— Я сделаю всё, чтобы помочь тебе.
— Знаю, — кивнул Селдон.
— Значит, ты доверяешь мне, несмотря на то что я — Демерзель?
— Абсолютно доверяю. Бесповоротно. Но потому, что ты — не Демерзель.
— Но я — это он, — возразил Челвик.
— Нет. Ты такой же Демерзель, как и Челвик.
— О чём ты? — широко раскрыл глаза Челвик и откинулся на спинку стула.
— О том, что имя «Челвик» ты выбрал по совершенно определённой причине. «Челвик» — немного измененное слово «человек», верно?
Челвик молчал, пристально глядя на Селдона.
Наконец Селдон проговорил:
— Потому что ты не человек, верно, Челвик-Демерзель? Ты — робот.
Глава 19
ДОРС
СЕЛДОН, ГЭРИ. Традиционно имя Гэри Селдона упоминается только в связи с психоисторией, его считают воплощением математики и социальных перемен. Несомненно, в большой степени в этом повинен он сам, поскольку в своих официальных трудах ни единым словом не упоминает о том, как ему удалось решить различные вопросы психоистории. Судя по тому, что он пишет, можно вообразить, что многие решения пришли к нему, образно говоря, из воздуха. Он не рассказывает ни о тех тупиках, в которые заходил, ни о том, куда и почему свернул по ошибке.