Куртуаза повернулась к персональной ассистентке, персисту, на сленге Семейств, хорошенькой юной девушке по имени Джорджиана, чья семья вот уже десять поколений верно служила Спулам, – и спросила, что она думает.
– Думаю, это очень красиво, – сказала та. – Гораздо красивее прошлого облика.
– Я не с прошлым сравниваю, – нетерпеливо перебила ее Куртуаза.
Тут она умолкла, потому что в ментбокс ей свалилось послание от матери. Пронзительный голос неприятно зазвенел между висками: «Сорок пять минут до старта, дорогая. Тик-так, тик-так!»
– Давай по существу, Джорджиана. Говори правду, не бойся ранить мои чувства, они как-нибудь переживут.
– Ни один новый облик не совершенен, – осторожно сказала девушка. – Но вот эти глаза – совершенно идеального зеленого цвета. Платье к ним чудесно подойдет.
– Ах, Джорджиана, – молвила Куртуаза, щипая себя за кончик нового носа, а потом нажимая на него, чтобы как следует обрисовать в зеркале ноздри, – я иногда так завидую вам, финитиссиум, правда-правда. У вас только одно тело и нет нужды снова и снова терпеть эту агонию.
– Одно тело, одна жизнь, – почти про себя пробормотала Джорджиана.
Только Семейства могли позволить себе плюнуть смерти в лицо. Жизнь подавляющего большинства до сих пор имела предел – оттого их и звали (пусть немного снисходительно и самую малость презрительно), финитиссиум, обреченные на конец. Придет день, и Джорджиана будет уже слишком стара и слаба, чтобы служить Куртуазе. Тогда ее отошлют доживать свой век в Доме для Престарелых Персистов и заменят кем-нибудь помоложе – если повезет, из ее же семьи, возможно, внучкой. Если Джорджиане опять же повезет обзавестись таковой. Быть персистом – завидная доля. Частные апартаменты в строго охраняемой семейной усадьбе – не какая-нибудь лачуга в окружавшем город поясе трущоб, среди открытой канализации и куч мусора, где рыщут банды, заправляющие всем в гетто. К такой работе прилагалась бесплатная медицинская помощь, включая окулиста и дантиста, не говоря уже об образовании, если ты его хотел. Джорджиана ужасно гордилась, что в своей семье первой научилась читать и писать. Она даже немного умела по-куртуазному, к большой радости госпожи, и освоила этот язык исключительно чтобы радовать ее: пока Куртуаза счастлива, Джорджиана могла не бояться за свое благополучие.
– Зачем я все это делаю, Джорджиана? – задумчиво продолжала тем временем Куртуаза. – Чтобы доставить удовольствие отцу? Чтобы заткнуть идиотов, которые надо мной смеются? Чтобы семья не волновалась из-за еще одной сорванной свадьбы? Мне всего четыреста девяносто восемь лет! – вскричала она, глядя на восемнадцатилетнее личико в зеркале. – Я слишком молода, чтобы идти замуж!
– Вы его любите? – тихонько спросила Джорджиана.
– Кого люблю? Ах, Бенефиция? Ну, конечно. Примерно так же, как прочих, за кого думала выйти.
– Ну, значит, затем вы все это и делаете.
– Все это кажется таким бессмысленным. Ты знаешь, сколько раз женился мой папа? Сорок четыре. Сорок четыре раза, Джорджиана! Люди меняют супругов чаще, чем гардероб. И всякий раз говорят: «Это тот самый! Вот человек, с которым я хочу провести вечность!» А потом проходит каких-нибудь сорок-пятьдесят лет, и вас уже тошнит друг от друга – я имею в виду, действительно тошнит, – и вот ты уже ищешь новую «настоящую любовь». Что хорошего в вечности, если постоянно то влюбляться, то разлюбляться, вот о чем я тебя спрашиваю? Радость. Отчаяние. Желание. Отвращение. Возбуждение. Скука. С браком пора покончить, вот мое мнение. От него в мире только еще больше недовольства и одиночества.
– Но ведь шанс все равно остается, разве нет? – возразила Джорджиана.
– Шанс на что?
– Что рано или поздно вы действительно встретите того, с кем пожелаете провести вечность.
Куртуаза обдумывала это целую долгую секунду.
– Да что ты знаешь о вечности! – отмахнулась она наконец. – Ты же смертная, а только смертные могут позволить себе оставаться романтиками. Победив смерть, мы казнили любовь.
Но даже пока с ее розовых уст срывались эти жесткие слова, что-то внутри Куртуазы трепетало и бунтовало. Бесконечная жизнь бесконечно умножала вероятности всего, в том числе и самой невероятной вещи на свете – любви, которая будет жить дольше звезд. А вдруг Бенефиций – и правда тот, от кого она никогда не устанет, с кем будет идти рядом, пока само солнце не сожжет все свое топливо и не умрет? Сколько продлится их любовь? Миллиард лет? Десять миллиардов? Пока Вселенная не станет черной и холодной? Пока они вдвоем не увидят, как мигнет и погаснет последняя в мире звезда?