– Это может оказаться нелегко, – задумался Бенефиций.
– Потому что то лицо съела акула?
– Может, она знает кого-то с зубами поменьше, посимпатичнее. Надо ее спросить.
Разумеется, он не спросил. Вместо этого, он вручил своему персисту крошечную голокамеру и велел следовать за Джорджианой всякий раз, как она отлучалась от госпожи: когда бегала с поручениями, спала ночью у себя в комнате (только осторожно! не дай себя поймать!), на выходных. Полученные записи ежедневно загружались прямо Бенефицию в ментбокс. По ночам, когда Куртуаза засыпала, Бенефиций вылезал из кровати и шел на балкон. Он снова и снова крутил запись, запоминая каждую черточку, каждую деталь лица, делая паузу на крупных планах и разглядывая их часами. Он впечатывал себе в память каждую веснушку, каждый прыщик, высчитывал точный угол улыбки. В одну из ночей он даже пересчитал все Джорджианины ресницы.
Подожди, не шевелись!
Результаты улучшились, но до совершенства было все еще далеко. Он решил добить программу и изучить Джорджиану самостоятельно. О, это было рискованно. Не осмеливаясь откровенно преследовать девушку, он все время находил поводы околачиваться поблизости. Он взял недельный отпуск и умыкнул ее с Куртуазой в Париж на четырехдневный загул по магазинам. Потом еще на три недели в Альпы, кататься на лыжах. И, конечно, он настаивал, чтобы каждое утро Джорджиана составляла ему компанию на балконе с пышками и кофе.
Подожди! Не шевелись! Тогда картинка ненадолго совпадет, и он сможет представить, что это Джорджиана лежит у него в объятиях, что это ее тело извивается под ним, ее сладкое дыхание на его губах, это ее лицо ласкает его взгляд – совершенное до последней реснички. А потом Куртуаза шевелилась или заговаривала и рушила к чертям всю иллюзию.
– В чем дело? – взъелась она. – Почему ты такой сердитый, когда мы в постели?
– Не сердитый, – возразил он. – Я сосредоточенный. На зубах.
– Да ну?
Куртуаза начала что-то подозревать – а кто бы на ее месте не начал, когда тебе постоянно шепчут: «Только не двигайся, только не двигайся!», – и таращатся при этом пристально и тревожно? Она взяла моду выключать свет перед сексом, и это все испортило: в темноте программа не работала.
А поскольку она не работала – не работала не только она.
– Мне так жаль, что я вообще завела об этом речь, – процедила Куртуаза после одного особенно неудачного подхода к снаряду, когда не выходило вообще ничего, что бы они ни пробовали. – Проклятые зубы. Завтра же поговорю с папочкой, пусть разрешит возврат по причине производственного брака.
– Не думаю, что дело в зубах, – признался Бенефиций.
– Тогда в чем? Как ты хочешь, чтобы я выглядела, Бенефиций? Я завтра же поменяю облик.
– Нет-нет, это не облик, дорогая. Это… уже пять лет прошло, а мы все еще не… Все это начинает казаться несколько… как бы лучше сказать? – бессмысленным.
– Что начинает казаться бессмысленным?
Он положил ладонь на ее несравненный живот.
– Вчера твой папа опять спрашивал. Только вчера.
– И что? Ты сказал ему, что он не того спрашивает? В каком бы теле я ни была – это мое тело, и мне решать, когда обременить его ребенком.
– Возможно, в этом-то и проблема, – промурлыкал он. – Такое бремя не нужно нести в одиночку.
– У тебя уже есть дети, Бенефиций, – напомнила она.
И правда, дети у него были. Шестьдесят два, от предыдущих браков.
– Но ни одного – с тобой, любовь моя.
– И без ребенка наш союз не имеет смысла?
– Конечно, имеет, но… остается несовершенным.
На следующее утро он проснулся от жуткого кошмара. Начиналось все вполне мило: они с Джорджианой занимались любовью. А потом она возьми да и схвати себя рукой за лицо, и стащи его, как маску, – и под ним, конечно, обнаружилось лицо Куртуазы.
Я знаю, сказала ему Куртуаза во сне. Я знаю.
Он понял, что выбора нет. Он должен признаться Джорджиане в любви, потому что, как ни крутись, замены ей нет – ни виртуальной, ни какой другой. Осторожно, чтобы не разбудить жену, Бенефиций встал, на цыпочках прокрался на балкон, сел там и стал ждать зари, репетируя, что скажет Джорджиане, когда она явится со своими утренними пышками. Он пообещает ей быть очень осторожным. Он понимает, что если их поймают, Джорджиана потеряет все. Возможно, ее сошлют в гетто, а возможно, будут пытать или еще чего похуже. Есть закон – пусть редко применяемый, но все-таки закон, – по которому плотские отношения между членами Семейств и финитиссиум карались смертью. Для финитиссиум, разумеется. И он не сомневался, что Куртуаза потребует именно высшей меры.