— Пока, — ответил сержант.
Послушавшись сержанта, Дэнни Гимп отправился в больницу только на следующее утро. Он размышлял весь предшествующий вечер: удобно ли ему идти в больницу? Узнает ли его Карелла? А если будет в силах сказать «Привет!», то захочет ли? Хотя с Кареллой их связывали деловые отношения, он знал, что осведомители — не самые уважаемые люди. Карелла может и рассердиться.
В этих размышлениях прошла вся ночь. Неизвестно почему, но ему хотелось увидеть Кареллу, пока тот еще не умер. Увидеть его, поздороваться, а может, и пожать ему руку. Наверное, это из-за Рождества. Дэнни позавтракал, надел хороший костюм, свежую сорочку и лучший галстук. Он хотел выглядеть прилично, чтобы как-то уравновесить неприличие своей жизни. Ему почему-то было важно выказать заботу о Стиве Карелле и получить от него признательность.
По дороге в больницу он, после немалых колебаний, купил коробку конфет. В больнице наверняка будет полно полицейских. Так ему сказал сержант. И не глупо ли осведомителю приходить с конфетами? Он едва сдержался, чтобы не выбросить коробку. В конце концов, когда приходишь навестить кого-то в больницу, обязательно приносишь с собой что-нибудь, как бы говоря: «Мы тебя помним, ты обязательно выздоровеешь». Дэнни Гимп вступал в вежливый, респектабельный мир, и правила этого мира он будет выполнять.
В ту субботу, 23 декабря, над больницей висело серое небо. В воздухе появились первые снежинки, и Дэнни мельком подумал, что тем сотням людей, которые мечтали о снежном Рождестве, кажется, повезло, но, когда через вращающиеся двери он входил в широкий белый вестибюль больницы, его охватила печаль. На стене напротив регистратуры висел рождественский венок, но в самой больнице ничего праздничного не было. Девушка-регистратор чистила ногти. На скамье сидел немолодой мужчина со шляпой на коленях и бросал взгляды на дверь отделения «Скорой помощи».
Дэнни снял шляпу и направился к регистраторше. Девушка не подняла головы. Она продолжала чистить ногти с тщательностью японского рабочего. Дэнни откашлялся.
— Мисс? — сказал он.
— Да, — ответила девушка, не отрываясь от своего занятия.
— Я бы хотел навестить Стива Кареллу, — сказал Дэнни. — Стивена Кареллу.
— Как вас зовут, сэр? — спросила девушка.
— Дэниел Нельсон.
Девушка отложила пилку в сторону и, не глядя, взяла со стола машинописную страничку. Изучив ее, она сообщила:
— Вас нет в этом списке, сэр.
— В каком списке? — спросил Дэнни.
— Мистер Карелла находится в критическом состоянии, — объяснила девушка. — Мы пускаем к нему только членов семьи и некоторых полицейских. Сожалею, сэр.
— Как он там? — спросил Дэнни. Девушка бесстрастно посмотрела на него.
— Мы говорим, что человек в критическом состоянии, только когда он действительно находится в критическом состоянии, — сказала она.
— Когда… когда что-нибудь прояснится? — спросил Дэнни.
— Я не знаю, сэр. Он может выжить, а может и умереть. Боюсь, это от нас уже не зависит.
— Ничего, если я подожду здесь?
— Разумеется, сэр. Вы можете посидеть на скамейке, если хотите. Но, возможно, вам придется долго сидеть. Понимаете?
— Понимаю, — сказал Дэнни. — Спасибо. Он внутренне негодовал, что его лучшие чувства оскорбляла молодая вертихвостка, которую собственные ногти занимали больше, чем жизнь и смерть. Пожав плечами, он пошел и сел на скамейку рядом со стариком. Старик тут же повернулся к нему.
— Дочь порезала руку, — сказал он.
— Вот как? — откликнулся Дэнни.
— Открывала консервную банку и порезала руку. Как вы думаете, это опасно? Порезаться консервной банкой?
— Не знаю, — ответил Дэнни.
— Наверное, опасно. Они сейчас зашивают ей рану. Кровь из руки рекой текла.
— Все будет в порядке, — утешил его Дэнни. — Вы не беспокойтесь.
— Надеюсь. Вы пришли навестить кого-нибудь?
— Да, — сказал Дэнни.
— Друга?
— Ну… — сказал Дэнни и принялся изучать напечатанный на коробке состав конфет. Что такое лецитин, он не знал.
Вскоре в коридор вышла дочь старика с забинтованной рукой.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил ее отец.
— Нормально, — сказала девушка.
И они вместе вышли из больницы. Дэнни Гимп остался один на скамейке.
Тедди Карелла сидела в палате мужа, не отрывая от него глаз.
Жалюзи были опущены, но она хорошо видела в сумерках его лицо, его открытый рот и сомкнутые веки. Рядом с кроватью стояла капельница, трубка от нее тянулась к руке Кареллы, и плазма из перевернутой бутылки вливалась в вену. Он лежал без движения, израненная грудь была покрыта одеялом. Раны уже перебинтовали, но до этого из них вышла кровь, а с ней, похоже, и сама жизнь, настолько Карелла был бледен.