Антибиотики делали своё дело, и на какое-то время начинало казаться, что больница – это просто страшный сон, о котором надо забыть как можно скорее. Мы возвращались к обычной жизни, даже чуть более активной, чем обычная, как бы стараясь наверстать упущенное и запастись впрок. Однажды в один из таких промежутков мы оба проснулись раздражёнными, цеплялись друг к другу по любому поводу и, в конце концов, подрались. Мы и раньше иногда дрались, сил и вспыльчивости было у нас примерно поровну, и, покатавшись по полу, мы расцеплялись, Вик напихивал свои вещи в мешок и уезжал к себе. Через несколько дней мы мирились. На этот раз то ли я задел его по носу, то ли он сам в свалке стукнулся, но хлынула кровь, и это нас охладило. Зажимая нос кухонным полотенцем, Вик ушёл в ванную, шарахнув по дороге ногой табурет, а я, посидев и отдышавшись, взял мокрую губку и салфетки и собрался вытирать кровь, достаточно обильную, чтобы растечься по светлым кафельным плиткам и образовать лужу в форме Африки с густыми маслянистыми краями и противной малиновой серединой, в которой отражалась неоновая лампа. Я бросил салфетки на лужу и приготовился сгрести их газетой, вида крови я не боюсь, принимать предосторожности казалось мне, да и сейчас кажется, нелепостью, скорей всего, я уже заразился, может быть, первым, если нет, я по каким-то причинам иммунен, когда появившийся Вик, схватил меня за руку. В первый момент я решил, что он не додрался или заново обиделся из-за газеты, газета была его. Он вытирал пол, поливал дезинфекцией, а я сидел на стуле, глядя на брезгливо скривлённую физиономию с распухающим носом, и мне хотелось выть. Вик к себе не уехал, мы целый вечер просидели вдвоём, разговаривая об ЭТОМ.
Мы первый и, наверное, последний раз говорили об этом нормально, без шуток и страха. “Какого дьявола ты лезешь на рожон? Хоть бы перчатки надел.” “Не подумал,” – сказал я вяло. “Почему ты не хочешь сделать анализ? Боишься узнать? Боишься оказаться положительным? или отрицательным?” Нам в голову не приходило гадать – откуда? И у меня, и у Вика было достаточно возможностей набраться всякой гадости ещё до того, как осознанная опасность сделала нас всех намного осмотрительнее.
Ветер носит горстку сухих кленовых листьев. Намокая и высыхая за долгую осень, листья потеряли цвет и стали похожи на сушенных летучих мышей. С жестяным скрежетом они собираются в маленькую стаю посредине площади и начинают кружиться в хороводе, постепенно превращающемся в смерч.
Казалось несомненным, что после окончания съёмок мы должны разбежаться, но неожиданно провал, во всяком случае, моё субъективное ощущение провала фильма, сблизил нас. Мы оба чувствовали себя виноватыми друг перед другом, я за то, что втравил его, необоснованно разбудил тщеславие и подставил на неудачу, он потому, что ощущал себя её виновником. Конечно ерунда, но я не пытался разубедить его.
Провал толкнул нас друг к другу, мы чувствовали себя как соучастники преступления, боящиеся потерять друг друга из виду. Кажется, я достаточно хорошо объяснил Вику разницу между тем, что я хотел сделать и тем, что получилось. Во всяком случае, ни на редкость сдержанно-нейтральная пресса, ни вполне приличный кассовый успех не утешили его. Вику не терпелось промотать свои деньги, и мы объехали со всех сторон Средиземное море, валяясь на пляжах, напиваясь, объедаясь в местных кабаках, пока Вик не достиг своей цели, и объявил, что возвращается. Мы вернулись и зажили размеренной и добропорядочной жизнью, как престарелая супружеская пара. Готовили ужин, по утрам бегали в парке. Однажды к нам привязалась лохматая псина и какое-то время бежала между нами, влюблённо поглядывая то на одного, то на другого. “Как ты думаешь, – спросил Вик, замедляя шаг, – если мы усыновим её, кто из нас станет ей папой и кто мамой?” К счастью за неразборчивым животным прибежала хозяйка.
Я почти перестал смотреть чужие ленты, во всяком случае сделанные теми, кого мог бы считать своими соперниками. Не из зависти или боязни подпасть под чьё-то обаяние. Все мы копаемся в одной и той же помойке сюжетов, символов, приёмов, выхватывая и пристёгивая к своему лоскутному одеялу, называемому творчеством, куски, выброшенные на поверхность. Мне достаточно понимания того, что почти всё, что мы делаем – повторение, более или менее удачное, находок, сделанных кинематографом за время его существования. Поняв это для себя, я перестал бояться повторить кого-то. Повторов не избежать. На каком уровне, вот что имеет значение. Но когда ухватился, кажется, за что-то новое и начинаешь потихоньку подтягивать, а потом видишь, что это же тянут на себя и все остальные, и не только те, кто склеивает свой мир из кусков целлулоида, а... Как-то Вик затащил меня на концерт знакомого джазиста, который не столько играл, сколько косноязычно объяснял, что бы он хотел сыграть, если бы такая музыка существовала. Музыкант был толстый, потный и какой-то убогий, но из его невнятного бормотания мне было понятно, что он тоже пытается прорваться в мир, в котором его стучание по клавишам приобретёт первичный смысл, а не просто повторение фокусов, придуманных другими. Концерт этот загнал меня на несколько дней в тяжёлую депрессию. Tabula rasa, вот что мы ищем. Найдёшь, как же!