Можно сделать фильм бессмысленных разговоров. Фильм, в котором ничего нет, ни напряжения ожидания, ни побед, ни поражений, ни хэппи энд, ничего, кроме ежедневных рутинных разговоров, мелкого раздражения, услышанных и неуслышанных слов, слов, не несущих информации. Такая симуляция жизни. “Как поживаете, наконец-то, пошёл дождь, какая противная погода, видишь, он-таки добился своего, не забыть бы приготовить молочнику деньги, ох, как мерзко, не выпить ли яду, или кофе, тоже в сущности яд, господи, что они слушают, что за вкус, и на полную мощность...” Думаю, что ушедший с такого фильма зритель ничего не потеряет – жизнь бессмысленнее самого бессмысленного фильма.
И теперь уже Вик орал мне, – “Соберись, начни заниматься делом, нечего разлагаться.” Возвращаясь из школы, где он обучал детишек отбиваться ракеткой от мяча, пинать мяч ногой, стучать по нему клюшкой, битой, почему-то всегда мяч, и в приступах ревности я воображал его в компании какого-нибудь регбиста, возвращаясь домой, он заставал меня в халате, вяло проглядывающим газету над остывшим кофе.
Я спрашивал себя, люблю ли я его, способен ли я любить кого-нибудь. Что такое любовь вообще. На расстоянии, например, я люблю своих детей, часто думаю, Дэвиду понравится эта книга, надо повести сюда Виржинию, не забыть бы рассказать это детям и, бросив всё, хватаюсь за телефон. Но когда они появляются на каникулах – реальные Дэвид и Виржиния, – занятые своими проблемами, отношением с миром и со мной, тоже не настоящим, а придуманном ими, таким полубогом, получудовищем, о котором говорят и пишут разное, и быть в родстве с которым лестно и скандально одновременно, когда они появляются, и мне надо справляться с их капризами, требованиями, настроением, любви моей надолго не хватает, и при первой возможности я отправляю их назад к матери. Когда-нибудь я пожалею об этом, я знаю.
Тридцать четвёртый день рождения запомнился мне не только тем, что после него жизнь моя изменилась радикально по всем параметрам, которыми я определял свою жизнь. Запомнился он мне тоской, навалившейся на меня ещё накануне, когда я раскрыл поздравительную открытку какой-то незнакомой идиотки. Она поздравляла меня с ТРИДЦАТИПЯТИЛЕТИЕМ, вершиной творческой и личной жизни. Хотелось бы мне узнать, что она имела в виду. В первый момент я отправил открытку в мусорное ведро, к целой куче других, таких же бессмысленных поздравлений, но потом откопал и прочёл снова. Жена застала меня сидящим на полу посреди разбросанного бумажного мусора, бессмысленно уставившемся на открытку с выведенным золотом числом 35.
Когда меня спрашивают, для кого я делаю свои фильмы, я всегда отвечаю, для тех, кто их смотрит. На самом деле я делаю их только для себя. Во всяком случае, с тех пор, как я перестал заботиться о том, как воспримет фильм моя мать, мои друзья, кучка профессионалов, чьим мнением я дорожил, да в общем, и до сих пор дорожу, только перестал делать поправки на их реакцию. Доброжелательные критики пишут о неортодоксальности, осмыслении, использовании, недоброжелательные – о нарочитой запутанности, извращённости, погоне за кассовым успехом, элитарности, буффонадных эффектах, жестокости. Противоречиво и несправедливо, если рассматривать каждое положение по отдельности. А в целом так и есть. Я не вижу никакого противоречия в том, что профессионально сделанный фильм, фильм, который нравится мне, – нравится и мальчишкам с булавкой в носу. И наплевать, если они не замечают всего того, что привлекает эстетов и профессионалов.