Вероятно, я свернул не в ту аллею, потому что обнаружил, что вокруг никого нет, только тяжёлые чёрные птицы враскачку бродили по могилам.
За достигнутой вершиной предполагается спуск, эта дура не только украла у меня год жизни, но и сообщала – вот и всё дорогой, дальше некуда, дальше ты не станешь моложе, красивее, талантливее, счастливее. Кто бы поверил, что бездумная поздравительная открытка может привести рассудительного и самоуверенного человека, каким я видел себя тогда, в полную растерянность, даже не растерянность – распад. Выкарабкавшись, с трудом, из депрессии, я вяло занялся доработкой сценария, который должен был снимать. Время шло, меня подгоняли, продюсер звонил ежедневно, я нервничал, выпивал по 10-15 чашек кофе, чтобы привести себя в рабочее состояние, потом накуривался травы, чтобы заснуть. Жена то пыталась подбодрить меня и была терпелива и внимательна, то не выдерживала и отвечала криком на мои крики. Однажды в ослепляющем раздражении я выорал ей, что продажные мальчишки интересуют меня намного больше, чем она. Дитя сексуальной революции, жена моя отнеслась к этому гораздо спокойнее, во всяком случае внешне, чем я сам. Даже расспрашивала сочувственно. Немногим мог я тогда похвастаться – полустрастные, полубрезгливые уединения с одноклассником. Привлекали меня другие, но этого глуповатого парня я не стеснялся. Потом, позже, тоже почти случайные – я очень мало делал для этого, никогда не появляясь в “специальных” местах, – встречи, – я никогда не выбирал их, они подходили сами, немедленно угадав меня. То, чего не подозревали моя жена, знакомые, друзья, безотказно чувствовали такие мальчишки. Я очень редко позволял себе подобные разрядки.
Я хотел сделать фильм о сомнениях, страхе, боли, тяжести узнавания себя. Вышла вполне банальная сентиментальная история. Почему-то именно самые главные для меня куски не держались. Разваливались, превращались в фарс, становились неумело сделанным искусственным глазом на глупеньком, но живом лице. Я, а не Вик был тому виной. Вик для меня в то время был главнее фильма. Я отдавал себе в этом отчёт. Я не отказался от Вика, чтобы сохранить его возле себя, и не сумел сделать его актёром.
Больница, дом, больница, дом, больница, опять больница – мы уже почти привыкли к этому. По очереди мы впадали в отчаяние, перемежающееся слепой надеждой, а вдруг, вдруг это лекарство поможет, вдруг найдут новое, вдруг организм сам сделает рывок и справится – время от времени кто-нибудь рассказывал о чьём-то чудесном исцелении. Потом мне стало ясно, что надежды нет, Вик слабел, худел, и, главное, главное, он постепенно превращался в ребёнка, младенца. Легко обижался, начинал плакать, легко успокаивался, сердился, радовался, глаза перестали настороженно щурится и сияли на обтянутом кожей лице вполне бессмысленно. Он не отпускал меня, и я почти переселился к нему в палату, уезжая домой только на ночь, а иногда и вовсе не уезжая. Трудно даже объяснить, что я чувствовал, на какое-то время я потерял свою способность смотреть со стороны и жил такой же растительной жизнью, как и Вик. Вик полностью принадлежал мне, он был мой, как никогда раньше. Моментами он разговаривал совершенно разумно, словно оборванные провода соединялись в его мозгу. Ему было страшно. Я спросил, – “Хочешь мы уйдём вместе?” Вик радостно засмеялся, – “Ты тоже заболел?”
Никогда не жил я так собранно и рационально. Я поговорил с несколькими врачами и вывел среднее арифметическое того, что они давали Вику. С прикреплённой к Вику медсестрой я подробно обсудил все возможности и решил, что всё-таки больница лучше, чем дом – не надо заботиться о еде, и помощь всегда под рукой. Я перевёз свои вещи в квартиру Вика и сдал дом. Я составил завещание, простое и толковое. Я разобрал свои бумаги, начатые вещи, решил, что я хочу закончить сам, что можно оставить – кому-нибудь пригодится, что надо уничтожить. Я купил “дневник делового человека” и составил жёсткое расписание. К грохоту моей пишущей машинки Вик привык, но для больницы она не годилась, и я освоил маленький компьютер, пристраивал его на койке Вика так, чтобы, открыв глаза, Вик видел меня. Десять лет такой работы и я стал бы самым плодотворным сценаристом, но даже самый оптимистично настроенный доктор больше года жизни Вику не давал.
Если бы кто-нибудь сумел объяснить мне, чем любовь отличается от ревности, желания, зависимости, спокойной удовлетворённости, потребности находится в одном пространстве, ненависти, стыда, стремления сделать объект любви совершенным, чтобы завидовали, уничтожить, чтобы никому не достался, всё это в сочетаниях и по отдельности я мог пережить в течение одного дня.