Когда я обнаружил, что жена моя направо и налево делится тем, что я считал даже не своей тайной, а скорее запретной постыдной бездной, выплескивающейся из меня, пока контроль ослабевал, – разрешал ли я себе такую разрядку, выпив лишнего или, наоборот, напивался, чтобы разрешить? – когда я обнаружил, что она обсуждает мои проблемы с какими-то малознакомыми мне людьми – общих друзей у нас было немного – я спокойно собрал свои вещи и ушёл из дома. Не потому, что чувствовал себя преданным, просто отпала единственная причина, по которой я сохранял форму семейной жизни. Какого чёрта, если все всё равно знают.
Вик появился на приёме у Майкла и сразу обратил на себя моё внимание, скорее негативно. Прищуренными глазами, быстрым ящеричьим вскидыванием языка к верхней губе, настороженно-развязной жестикуляцией. Мы оказались в одной кучке, и я спросил, откуда он. Он вздёрнулся, как будто мой вопрос показался ему верхом неприличия, но ответил... Чтобы успокоить его, я похвалил его английский, он хмуро кивнул и отошёл к другой группе. Я стал наблюдать за ним, сначала искоса. Заметив, что это раздражает его – вполне открыто. Сексуальные привязанности Майкла не секрет, и Вик не был случайным гостем. Одного взгляда на Вика было достаточно чтобы понять, что он ещё не до конца смирился с тем, что он знает о себе, и ему неловко откровенного повеления хозяина дома, и вообще неловко в незнакомой компании. Держался он настороженно и подчёркнуто независимо, переходя от группы к группе, охотнее задерживаясь, если там оказывались женщины. Я слишком хорошо знал, как это чувствуется. Я снова подошёл к нему и спросил, киношник ли он? Он сказал, нет, и снова отошёл. Кажется, я обиделся, потому что несколько раз за вечер подходил к нему и почти открыто задирал. Он действительно совсем неплохо говорил, но мои каламбуры, цитаты, модные недавно, но уже редко употребляемые лингвистические остроты были ему недоступны. Он понимал, что над ним скорей всего смеются, но до конца уверен не был и боялся показаться дураком и вспылить без причины. Я слишком хорошо знал, как это чувствуется, и дразнил его сознательно.
За восемь лет, прошедших с тех пор, как я ушёл от жены, я сделал два хороших и один по-настоящему хороший фильм, провёл пару лет целебатом, сменил несколько любовников и любовниц, пытаясь разобраться, кто же я, но, главное, я перестал, почти перестал, стыдиться себя. Перестал мерить себя глазами других. Не так уж мало.
Как бы защищая своего гостя от моих острот, Майкл положил ему руку на плечо. Внезапно мне стало скучно, и я ушёл. Выпрыгнув из яркого пятна включившейся у подъезда лампы, я по газону, чтобы не обходить, отправился к машине. Вик стоял у окна и смотрел на меня, меня не видя за двойным световым занавесом – изнутри и снаружи. Вик стоял в световом сэндвиче, и тени капель на стекле приклеились к нему серыми веснушками. Я задержался под дождём, рассматривая, запоминая эффект. И, как бы слизывая веснушку, Вик высунул язык и коснулся верхней губы, где справа, я заметил ещё раньше, лиловатые морщинки сходились к тонкому белому шраму. Господи, как потом, уже через несколько недель, я вспоминал этот шрам, уходящий в точечно темнеющую после не очень тщательного бритья колючесть, и нервное облизывание и вообще всё, что успел схватить – наползающие на переносицу брови, плотные золотые волоски на кистях. За несколько недель я написал сценарий, родившийся из мгновенного визуального ощущения, придумал героя, отдал ему свои мысли, потребности и побуждения, влюбился в него и перенёс свою влюблённость на того, кто мне этого героя невольно подарил.
Этот фильм был обречён на провал ещё до того, как я решился позвонить Вику.
Мне нужно было успеть закончить намеченное, и я не давал Вику сдаться. Заставлял есть, жить, переворачивал, сажал в кресло, ставил, поддерживая, у окна. Я предпочитал всё делать сам. Смотреть со стороны на картонно плоское, бесцветное тело в руках розовых, смуглых, коричневых медсестёр, с профессиональной осторожностью и деловитостью передвигающих его, было невыносимо. Я спокойно оставлял Вика на их попечение, когда мне приходилось отлучаться по делам, но в остальное время справлялся сам. Это не было трудно, и было приятно чувствовать, что он горячий, влажный, живой.
Проще всего было узнать телефон у Майкла, но по многим причинам мне не хотелось делать этого. Не хотел расспросов, не хотел, чтобы Майкл предупредил его о моём звонке, не хотел услышать от Майкла об их отношениях, это бы стеснило меня, а так я мог притворяться, что не понял, и вообще не хотел напоминаний о той вечеринке. Нас не представили, и я надеялся, что он не сразу свяжет моё имя с неприятным типом, который задирал его. Окольными путями нашёл его телефон, придумал предлог – сцена в России, хочу кое-что уточнить, долго размышлял, куда пригласить – ни в коем случае не домой, но куда? на деловой лэнч в ресторан? в клуб? там придётся пить, что он пьёт? водку? может подумать, что специально спаиваю. Лучше всего на студию, ему будет интересно и выглядит солидно. Дел на студии у меня в то время не было, но я их придумал, долго сидел перед телефоном, набирая номер и кладя трубку на последней цифре, а когда, наконец, позвонил, телефон не отвечал. Я много раз пробовал, всё решительнее, увереннее, привыкнув, что его нет, и вдруг он ответил. Трубка дёрнулась и выпала из ладони, повисла, крутясь, на ручке кресла, и я дал отбой. Было мне в то время сорок два, и с разными людьми приходилось мне общаться, но... Посидел, немного успокоился, прорепетировал и позвонил ещё раз. Вик сказал, – о’кей.