Зимние промозглые ветры пробивались сквозь арки в больничный двор, приносили неизвестно откуда серые, скрежещущие листья, закручивали в хоровод. Я перестал подносить Вика к окну, вывозил на коляске в холл, к пальмам, к ярким глянцевым цветам, похожим на искусственные под неоновым солнцем. Но Вик и там не оживлялся, продолжал смотреть перед собой, пусто, никак. Я спрашивал себя, что он понимает? Иногда мне казалось – понимает всё. Жестоко заставлять его жить, но мне оставалось работы месяца на полтора-два. Потом я возьму его домой. Я всё приготовил заранее, дозу, действующую наверняка, даже если нас найдут быстрее, чем запланировано.
У Дэвида был день рождения, и я вернулся позже обычного. У Вика опять сидел священник в чёрном платье, с розовыми мягкими губами, простриженными в плотной серебряной растительности, губы и густо-коричневые глаза, и серебряное – брови, оправа очков, тяжёлый крест на груди. Вика навещали часто, но ненадолго, приносили цветы, стояли недолго, переговариваясь негромко между собой, спрашивая меня осторожно, что сказал врач? Разные люди заходили, наши общие друзья, полузнакомые русские, какие-то совсем мне незнакомые. В больницу можно было приходить когда угодно, но я сам попытался упорядочить посетителей, назначив часы посещений, стараясь приурочить свои отлучки к этому времени, чтобы Вику не было скучно одному, а мне не тягостно смотреть на их псевдо-сочувственные лица. Священник появлялся чаще других и оставался дольше.
Привыкнув за время нашей средиземноморской эскапады к касанию во время сна – раньше одна мысль о прикосновении, просто так, вне страсти, к чужому обнажённому телу вызывали тошнотное, брезгливое передёргивание, гусиную кожу, я решился купить не двуспальную кровать, конечно, двуспальная кровать была бы слишком, даже по меркам Вика, плюющего на внешние условности, завёрнутого целиком в условности внутренние, хотя именно двуспальная кровать могла относиться ко внутренним условностям. Короче, я купил прекрасный безумно дорогой диван, легко раскладывающийся, и поставил его в эркер так, что над головами у нас было много неба. Дом мой, слишком большой для одного человека, вытянут в высоту, я специально выбирал такой, и каким наслаждением было слышать внизу на кухне, как он мчится на запах кофе, прыгая через ступеньки.
Раздаривать себя, делиться всем булькающим, кипящим, раздирающим, – после съёмок, измотанный, раздражённый из-за того, что не получается, я знал, что не получается, работаю я всегда одинаково, сценарий, свой ли, чужой, для меня только план, я меняю его, вписываю куски на ходу, естественно, при этом то, что происходит вне сценария, настроение, даже недосып, непосредственно влияют на исход фильма, как не уверяй себя в том, что умеешь держать личную жизнь и работу в отдельных коробочках. После съёмок...
Выкидывая мусор из квартиры Вика, я обнаружил видеозапись этого злополучного фильма и пересмотрел его. Включил, чтобы взглянуть на ещё здорового Вика, и неожиданно стал смотреть, профессионально, вполне отрешённо. Замечая получившиеся моменты, их оказалось не так уж и мало, но, в целом, фильм, конечно, очень слабый. И на Вика, здорового, с плотной загорелой шеей, я смотрел посторонне, просто как на актёра в уже сделанном фильме. Настоящий Вик ждал меня в больнице.
Сколько же просочилось в фильм суетных моментов, в нём было всё, что тогда занимало меня. Сидения у телефона, вдруг позвонит, спросит что-то, подбросив его к метро, уезжая со съёмок я всегда спрашивал безлично, кого-нибудь подвезти в город? зная, что машины у него нет, но машины не было и у помощницы оператора, милой заикающейся женщины, они устраивались вместе на заднем сидении и болтали тихонько, явно стесняясь вовлекать меня в их болтовню, к счастью, она выходила раньше, и остаток пути мы проезжали вдвоём, высаживая его у метро, я говорил что-нибудь вроде, – просмотри такую-то сцену, или, – обрати внимание на вот этот момент и звони, если что-то хочешь спросить, меньше потеряем времени на съёмках, я приезжал домой и ждал звонка. Герой приходит домой и спрашивает с порога, “мне звонили?” и весь вечер бросается к телефону и говорит нарочито лениво, – слушаю, и уже совсем другим голосом, – да, да, к сожалению, мне сегодня некогда, я очень занят. И обида, что не звонит, и раздражение на непрошенные звонки и придумывание важных причин, по которым надо позвонить самому. Записав сцену, я отдал её Вику, как посылают анонимную любовную записку, с тайным желанием, пойми, со страхом, вдруг поймёт. Два дня ждал. Вик не позвонил. Но сцена неожиданно получилась хорошо, пожалуй, одна из лучших.