Серебряный священник слегка потянул розовые губы в улыбку, и усы приподнялись опрятной щёточкой. “Я думаю, – сказал он, – что нужно пригласить мать Виктора. Виктор хочет её видеть.” “Вик не хочет видеть свою мать, я спрашивал его. Вик не хочет видеть ни мать, ни сестру. Они никогда не были близки. Он не хочет, чтобы мать видела его. Не хочет, чтобы она знала, что с ним.” “По-видимому, Виктор переменил своё решение.” “Вик не в состоянии переменить решение, он просто не понял, сейчас он соглашается со всем, что ему предлагают.”
У нас мало было общего, но кое-что было, опыт эмигранта. Англия не менее замкнутая в себе страна для парня, выросшего в Южной Африке, даже если у тебя с рождения британский паспорт и мать, говоря о доме, имеет в виду не дом в Кейптауне, а игрушечный, по крайней мере, на фотографиях, коттедж в Норфолке. Мать... После почти скандального успеха “Голубой ночи” репортёры спросили её, как она относится к моим фильмам, она сказала, что не только фильмы, последние двадцать лет моей жизни для неё загадка, которую она даже не пытается разрешить. Последние двадцать, как же! Сколько я себя помню, она смотрела на меня с удивлённым раздражением – что этот мрачный непокладистый ребёнок, подросток, мужчина имеет общего со мной. Отношения Вика с его матерью были не намного лучше. Я действительно спрашивал его, хочет ли он повидаться с ней, Вик сказал, нет.
Акцент Вика был мне на руку, можно было не объяснять, что герой эмигрант, это было и так ясно. Делая этот фильм сейчас, я бы сделал его настоящим, даже не отказываясь от Вика, делая фильм на него и вокруг него. Я не справился с ним, потому что не видел его, видел только себя. У другого режиссёра он бы заиграл. Я, кажется, понимал это, когда отговорил пробоваться на другой фильм. Ох, как мало я его знал. С 17 июня я только об этом и думал. Теперь будет легче.
Кончились дожди, и подснежники и крокусы, казавшиеся в промокшей прибитой спутанной траве цветным мусором, расправились и ожили. Вот тут-то я по-настоящему оценил свой компьютер. Ни разлетающихся от ветра бумаг, ни необходимости оставаться на одном месте, у стола. Я сажал Вика в кресло, другое захватывал для себя и отправлялся в парк, мы заходили подальше, садились на солнышке, и я работал. Когда Вик начинал тихонько стонать, я, продолжая одной рукой стучать по клавишам, другую клал ему на шею и, поглаживая, успокаивал его. Чувственный зверь, он любил, чтобы его гладили. Мы разрешали себе ленивые выходные, валяясь в постели каждый со своей книжкой, у Вика на голове вечная подкова наушников, из которых просачивалось буханье и взвизги, он в такт дёргал ногой, но и этого ему было мало, он забирал мою руку и устраивал её на своей шее. Если, перевернув страницу, рука моя не сразу возвращалась на место, Вик, недовольно ворча, возвращал её сам. Какие странные вещи казались важными тогда – что приготовить на ужин, пойти ли в гости, кто царапнул машину. Я поймал себя на том, что нахожусь в трёх пространствах одновременно, героиня истерически кричит, провались ты со своей машиной, и кричит одно и то же уже порядочно долго, пока я, думая о другом, пусто смотрю на экран компьютера. Вик затих, я откинулся в кресле и, чтобы дать глазам отдохнуть, посмотрел вперёд. Мы были не одни в этой части парка. Перед нами, шагах в двадцати, стояли три парня, лениво оглядывая нас. Сначала я принял их за пациентов, многие парни, начав терять от лекарств волосы, бреются наголо, не было в них поначалу угрозы, только развязная лень. Тем не менее, я сразу пожалел, что уже несколько дней не переписывал на диск сделанного. Выключил компьютер и решил возвращаться. Что-то такое я чувствовал с самого начала. С двумя креслами я двинулся по направлению дорожки, они тоже передвинулись, угроза уже прочитывалась в них, среди пациентов и их посетителей достаточно наркоманов, компьютер легко продаваемая вещь, если бы я не был идиотом и регулярно переписывал сделанное. “Вик, – сказал я, – я сейчас отнесу компьютер и вернусь за тобой.” Вик посмотрел на меня отстранённо. Я положил ладонь ему на затылок, ладонь стала мокрой, я мог поклясться, что минуту назад шея была сухой, но в тот момент я не задумывался, взял компьютер и наискось, не по дорожке быстро пошёл к корпусу. “Гомосеки, спидоносцы проклятые, – сказали мне вслед, – убивать всех.” Я не заметил, когда я побежал, обнаружил, что бегу уже после поворота, женщина с ребёнком, бредущие на растянутом поводке, слегка шарахнулись, уступая дорогу. Я остановился. Какой защитой мне могли бы быть женщина и младенец, но ужас, погнавший меня, потух и я вспомнил про Вика. Они стояли полукругом на некотором расстоянии от коляски и рассматривали его, как опасного загнанного зверя. Плюнь в них, Вик, – посоветовал я, задыхаясь от злобы, от бега. Они обернулись ко мне оценивающе, опасности я для них не представлял, они двинулись на меня, я сунул руку в карман и нащупал, идиот, я всегда забываю о нём. В кармане у меня лежал портативный телефон. Обежав вокруг, а они двигались неторопливо, отрезали меня от коляски, я вытащил телефон, крикнул – полицию и, пятясь, в молчащую трубку продиктовал описание всех трёх, я хорошо рассмотрел их, один был удивительно красив, с тонким лицом умного подростка. На нежной кисти с грязноватыми ногтями шевелила лапками свастика... Я сказал в трубку очень громко, – хорошо, я задержу их, подхватил с земли ветку и, целясь в них, крикнул, – руки вверх, буду стрелять, – и, приплясывая, отбежал к дороге. Угроза сменилась растерянностью, безумие пугает, потом снова шагнули ко мне. Закричал Вик, заныла где-то сирена, они сбили меня с ног, отняли телефон и исчезли. Поднимаясь с влажной земли, я поздравил себя с красиво проведённой сценой – проклятая игрушка, портативный телефон, так и не включилась. Прошло всего несколько минут, женщина с моим компьютером ещё хаотически продвигалась к больничному корпусу, увидела меня с Виком, вернула компьютер, и, рассеянно улыбаясь, потянулась вслед волочащему её ребёнку. Судя по всему, мои появления мало отпечатались в её сознании.