Много лет назад, ещё в университете, мы затеяли разговор на общей кухне, где выпавшие на вечер из светских развлечений собирались для того, чтобы выпить кофе из плохо вымытых щербатых чашек и передохнуть от зубрёжки и писания эссе. Болтали просто так, от нечего делать, в том числе о гомосексуальности, вернее, гомиках, педиках, голубеньких. Я уже освоился с жизнью в Англии, переспал с однокурсницей и наслаждался своей нормальностью. Ух, как я выступал в тот вечер, весь набор анекдотов, жесты, голос, я ведь в самом деле хороший актёр, они умирали со смеху, даже тот, о котором я точно знал.
Мать его появилась поздно вечером. Мы прождали её целый день, серебряный священник предупредил меня, и я постарался подготовить Вика. Я очень волновался, и день пошёл насмарку, работать я не мог, сидел перед компьютером, вставал, бродил по комнате, несколько раз переодевал Вика, он казался спокойным, но на груди и подмышками рубашка темнела и прилипала к телу, и я переодевал его, я не хотел, чтобы мать его решила, что я плохо смотрю за ним. Вечером я дал Вику снотворного, принял сам полтаблетки и уже в пижаме и халате заканчивал какую-то мелкую предпостельную возню, когда появились они – мать и священник. Без стука. Впрочем, священник немедленно извинился и объяснил, что он не знал, что я остаюсь с Виком и на ночь, и не стучали они, чтобы не напугать Вика, если он уже заснул. Пока мы говорили, мать Вика проскользнула к кровати и села на стул, оказавшись спиной ко мне, уставившись на Вика, который и в самом деле уже заснул. Получилось так, что мы не поздоровались и не познакомились.
Они отняли у меня Вика и подарили взамен какое-то количество жизни. Которой я, вероятно, найду применение. В зависимости от отпущенного мне времени я сделаю фильм или несколько фильмов, где найдётся место всему, что застряло в мозгу. Пыльной таксе, сидящей посреди испанского шоссе над уже слегка раздувшимся и пованивающем трупом щенка, мы не решились стянуть его на обочину, просто прогоняли собаку с дороги, но она возвращалась и снова садилась над щенком, и, в конце концов, Вик нажал на газ, и мы уехали. Белесому шраму Вика на верхней губе – “пепел Клааса стучит в моё сердце” с тех пор, как я услышал историю этого шрама. Всем шрамам, которые мы вольно или невольно оставили друг на друге. Вероятно, во всём, что происходит с нами, есть какой-то высший смыл, но поверить в него сейчас мне невозможно.