Не осталось у меня ни злости, ни отчаяния, ни боли, я выплеснул всё в больнице, почти вежливо и пристойно, перед двумя парами непонимающих глаз, мать, глядя на меня, взяла с тумбочки апельсин и стала аккуратно очищать его, и Вик слегка улыбнулся, апельсину? или он всё-таки понимал? Он улыбнулся, чтобы успокоить меня? сказать, что он знает, что я не всерьёз, то есть всерьёз, но он понимает, почему, и не сердится, или я был ему жалок, и он улыбнулся, засмеялся над мелодраматической сценой, или обрадовался вкусному запаху. Я ушёл, и, оглянувшись перед тем, как захлопнуть дверь, даже не увидел его, мать кормила его апельсином, наклонясь над ним.
Я вышел из больницы и свернул не к своей машине, а налево, к воротам, к уютно светившемуся пабу, выпить хотелось невыносимо, но слишком знакомым и уютным показался он мне, слишком много знакомых лиц, персонала больницы, пациентов, родственников, все они стали частью жизни, из которой я только что ушел. Сцену ухода я не планировал, но всё вело к ней, абсолютная уверенность матери Вика в своём праве на место рядом с ним в комнате, за которую платил я, покорность, с какой окружающие, да и я сам, приняли это, то, что Вик, почти полностью переставший говорить по-английски, по-русски всё же говорил. Я не пошёл в паб, купил в угловом магазине бутылку виски, кредитных карточек они не брали, я с трудом наскрёб по карманам необходимую сумму, и процедура эта наполнила меня жалостью к себе, я ощутил себя брошенным, бездомным, голодным, и игрой это было только наполовину, к Вику в квартиру я не хотел возвращаться, мысль о ресторане или отеле, где я мог платить карточками, показалась почему-то дикой, не из-за того, конечно, что я был по горло в долгах, лишние сто фунтов мало бы изменили ситуацию, не знаю почему, наверное, мне надо было побыть бездомным. Мне ещё хватило денег на Марс-бар, и я просто пошёл по улицам, отхлёбывая из бутылки, слизывая сладкую тягучку с губ. Устав, я присел на скамейке в каком-то скверике и моментально заснул, проснулся на рассвете, помня, что всё, о чём я думал прошедшей ночью, было важным и судьбоносным, только не помнил, что же именно. С дерева передо мною просыпающиеся птицы не улетали, а просто, как созревшие яблоки, падали в траву. Странное зрелище, жаль, что вряд ли можно повторить его в кадре.
Я каким-то образом попал назад, к могиле, на которой рабочие, поторапливая друг друга, ковриком раскатали газон, укладывают на него крест, сделанный из белых и красных гвоздик, в проходах кладут остальные цветы, пышные, тщательно обдуманные сочетания, такую могилу, вероятно, одобрила бы для меня моя мать. У-ыы. Могильщики неодобрительно покосились на меня, по-видимому, материться на кладбище их прерогатива.
Сейчас к герою, запыхавшись, подойдёт женщина и смущённо передаст приглашение матери, матери покойного, поехать в чей-то дом, где уже накрыт стол для того, чтобы чужие люди могли почтить память её сына. Не знаю пока, стоит ли ему соглашаться. Хотя, может быть, она расскажет ему о сыне, серебряный священник будет переводить, а, может быть, они разговорятся между собой – герой и серебряный священник, о чём можно разговаривать со священником? о жизни и смерти?
Вечер, паб. Смешно сидеть с русским священником в пабе. Надо сказать, он выглядит здесь вполне уместно, с открытым удовольствием прихлёбывает пиво, с сожалением говорит, – “больше нельзя, я за рулём,” но разговор продолжается, медленный, не диалог – обмен репликами, реплика – реплика, как игра в пинг-понг при замедленной съёмке. Пинг-----понг.