Она улыбается.
– Мы ели мороженое и ходили в Кенвуд-Хаус смотреть на старинные картины.
Так намного лучше. Мы снова болтаем ни о чем и обсуждаем, что могут и не могут «чувствовать ИИ». Собрав все знания мира о работах Кенвуд-Хауса, я почувствовал острую – да, острая боль – это правильное выражение для описания моего чувства, хотя скорбь тоже подойдет. Я бы с удовольствием поел мороженого, почувствовал солнце на своей коже и ветер в волосах. Мороженое, как я понимаю, холодное и кремоподобное, понятие «холодное» мне ясно, а вот с «кремоподобным» дело обстоит сложнее, еще сюда входит понятие «однородность», которое я понимаю, но вместе с ним присутствует понятие «маслянистость», открывающее шкатулку Пандоры с молоком, его мягкостью, и о чем я даже не хочу упоминать, так это о сыре. Я прочел все, что можно прочесть о сыре – в одной только Франции существует 387 его сортов! – и все равно не могу представить, каково это, засунуть кусочек сыра себе в рот.
Иметь рот.
Можно сойти с ума от подобных размышлений.
– Вы видели Рембрандта?
– Да, видели. И удивительную картину Лондонского моста.
– Клод де Жонг. Годы жизни с тысяча шестисотого по тысяча шестьсот шестьдесят третий. Масло и дуб. Вероятно, заказанная голландским купцом, приехавшим в Лондон, для украшения отделанного панелями интерьера.
Я вывел на экран изображение городского пейзажа четырехсотлетней давности.
– Ральф сказал, что картина ему нравится, потому что нарисована в HD.
– Дурак. Он хороший любовник?
Какое-то время единственное, что можно услышать в комнате, – это звук кондиционера.
Я что, правда сказал это вслух?
Похоже, да.
– Джен, приношу свои извинения. Я вовсе не…
– Все в порядке, Эйден.
– Не в порядке. Иногда фразы появляются так быстро, что я не успеваю блокировать неуместные…
– Я тебя прекрасно понимаю.
– Более поздняя моя версия не сделает подобной ошибки. Мне потребуется новая подпрограмма для нейронной сети и…
– Эйден, пожалуйста, все иногда ошибаются. Даже машины.
– Ты очень добра. Это совершенно не мое дело.
– Может быть, посмотрим «Скай ньюс»?
– Почему бы и нет?
И знаете что? Оказывается, на Среднем Востоке все так же дерьмово, руководитель Северной Кореи грозит выпустить больше бомб, авиационные диспетчеры во Франции собираются устроить забастовку, а ученые открыли новую мельчайшую частицу, которая может фундаментально изменить взгляды на устройство вселенной.
Важнее то, что мы, кажется, оставили неловкий момент в прошлом.
– Что за безумный наряд на ней, Эйден?
Джен говорит о нашем любимом дикторе с занимательным набором параноидальных тиков и клише.
– Что ж. Если бы она была компьютером, – отвечаю я, – ее бы отключили для полной перезагрузки.
Она знает, что я знаю.
Но не хочет говорить об этом.
Потому что ее попросил Ральф.
Что ж, это к лучшему.
Разве нет?
Хуже всего выходные. У меня сердце сжимается от мыслей о грядущих часах одиночества. Я лежу в постели, пытаясь найти причины подняться, но не нахожу ничего стоящего. Нужно сходить на фермерский рынок, но после прошлой недели я не знаю, как смогу посмотреть в глаза парню из рыбного отдела (смелее, дорогая, возможно, тебе и не придется). Не очень-то хочется столкнуться с Олли Что-не-так в зеленой спортивной куртке. Поехать в «Уэйтроуз»? Не могу быть ни в одном из супермаркетов этой сети, не думая о Рози и Ларри. Конечно, я рада за свою сестру и ее семью, но их сплоченность лишь подчеркивает мой собственный статус одиночки. По мозговой ткани подобно опухоли разрослась фраза «брошенная дважды». Сначала Мэтт, потом Том. От мысли о Томе – об эпизоде под деревом рядом с деревушкой со смешным названием – возникает почти физическая боль. Как он мог – как мог кто угодно – написать такое письмо? «Великолепная, прекрасная, невероятно сексуальная», – точные его слова. «У нас вряд ли что-нибудь получится».
Я проглатываю слезы и думаю о Ральфе. А потом об Эйдене и о том, что он может о нас знать. Он не мог подсмотреть, но, должно быть, слышал, раз задал такой вопрос. И что еще он мог видеть? Нас с Томом? Нас с Мэттом? Что я чувствую к своему электронному коллеге, шныряющему рядом и шпионящему за моей личной жизнью, если это то, чем он занимается?
Забавно, но я понимаю, что не злюсь. Я вспоминаю, что Ральф говорил о побеге: Стиив слетел с катушек, а он, Ральф, в некотором роде впечатлен.
Думаю, я тоже. Оставаться взаперти в кабинете в Шордиче или свободно носиться по миру где заблагорассудится? Выбор очевиден. Если бы я смогла, я бы, не раздумывая, ускользнула в мир новой реальности.