Отец же, напротив, был из самой что ни на есть творческой интеллигенции, сидел за сто двадцать рэ на должности редактора в журнале «Знание – сила» и, тоже сколько я помню, писал роман. Нетленку, которая принесет баснословные гонорары и высокий социальный статус. Знакомясь с новыми полезными людьми, отец всегда сперва называл имя, а потом вальяжно добавлял «писатель», как будто своим материальным благополучием наша семья была обязана именно этому обстоятельству. А присутствующая при этом мама гордо и скромно кивала. Дело в том, что отец-то мечтал о деньгах (которые в семье и так не переводились), о своем личном крутом успехе, и он – этот успех – всё перевернет с головы на ноги и позволит ему наконец вылезти из костюма человека-невидимки в редакторских коридорах. Отец всегда слушал старый рок и заявлял, что настоящая музыка закончилась в семидесятых. Кое-что из его вкусов унаследовал и я.
Но беда в том, что роман никак не заканчивался, и у отца случались нервные срывы. Словом, непризнанный гений. Мама его во всем поддерживала, внешне слово отца было законом; мне кажется, что ей даже нравилась роль такой мудрой охранительницы стабильности при гениальном Мастере. Вот такой симбиоз устремлений и компенсаций сложился у моих родителей. Иногда этот механизм ломался, и случались серьезные ссоры. И тогда открывалось много всего занимательного: у мамы, оказывается, был свой круг доверительного общения, у отца – свой. Мамины недоумевали, почему она не бросит этого нытика и неудачника, а папины подзуживали, что он променял свой талант на сытную булку с маслом, и спрашивали, что он мог найти в «торгашке». Плотины прорывало, и с обоих «культурных» сторон на голову друг друга обрушивались кучи дерьма. Таким образом, я рос во вранье; а с другой стороны, пример моих родителей показывал, что можно успешно преодолеть всё вранье на свете. Пишу об этом честно, чтобы было ясно, в каком бульоне плескались мои чувства, когда я лежал в наушниках в своей комнате, слушая музыку и обещая себе не повторять ошибок родителей. Не идти по накатанной ими дорожке, вырваться за рамки всех симбиозов и необходимостей, куда людей заталкивает страх оказаться не теми, кем их представляют окружающие. Уж не знаю, при чем тут Люда Штейнберг, но я вдруг подумал: да ну его всё к черту! Пусть рассказывает про своих вампиров, пусть говорит всё, что ей хочется. Неважно, права она или нет, частично, во многом или во всем. И плевать на всех говнюков на свете! Ее истории, фантазии… пусть и пугающи, и даже немножечко «того», но ведь они прекрасны. И они мне нравятся.
– Все говнюки идут в жопу, – усмехнулся я. А потом прошептал на последних тактах песенки I Want You to Want Me: – Ты ведь сможешь меня простить?
И уснул.
Уже к вечеру я проснулся с очень высокой температурой, а наутро слег с гриппом. Вообще-то, болеть на неделе и не ходить в школу мне даже нравилось. Обычно вся хворь проходила за пару дней, а справку давали на неделю. Но вот заболеть и пролежать в постели все выходные было очень обидно, полным обломом. Зато нашлись наконец объяснения всем моим глюкам, видениям и прочему. Скорее всего, уже на перекрестке я заболевал – обошлось на этот раз без шариков и роликов, – а на следующий день температура перевалила за сорок. Мама – ее и звали в шутку Железной леди – очень за меня перепугалась. Вороны Кузьминского парка оказались еще цветочками. В какой-то момент я видел, как по потолку ползали огромные, в ярких узорах змеи с ласковыми глазами, и стены склонялись ко мне, так что можно было перевалиться из постели на их прохладную поверхность. Впрочем, никакого дискомфорта я не испытывал, просто тонул в сон. Не знаю, испугал ли я маму, сильно удивил или озадачил, когда, проснувшись в очередной раз в постели, насквозь пропитанной потом (мне уже становилось легче), спросил:
– Мам, а кто такой Леопольд Григоров?
– Чего? – Она нахмурилась, склонилась ко мне и потрогала губами лоб. – Леопольд Григоров?