Отец пририсовал улыбающуюся рожицу, видимо предвосхитив надвигающийся век эмодзи. Он, кстати, позже занялся мобильной связью по случаю, и оказалось, что его золотая жила – вовсе не литература. А в письме оставалось еще одно предложение: «Ответь мне, мой дорогой, откуда ты узнал, что их фамилия Григоровы?»
Я отложил листок и тупо смотрел перед собой. Мне и вправду сделалось не по себе: «…Так сказать, информация… Вести из темной зоны». Точнее, с другой стороны перекрестка.
Забегая чуть вперед, отмечу, что к осени мои любимые предки хотели собаку даже больше меня. И пока я торчал в Крыму, любовался самым синим морем, пионерскими кострами и звездопадами в начале августа, умудрились подружиться с Григоровыми. По-соседски. Мне же выпала довольно странная задача: попытаться отговорить семейку от домашнего питомца и не выглядеть при этом взбалмошным мальчиком, у которого шарики окончательно заехали за ролики. В общем, дурдом какой-то.
В «Артеке» у нас сложилась неплохая компания: мальчики и девочки, новые дружбы и симпатии, чего там скрывать – время проводили весело. Особенно после отбоя. Понятно, что детские страшилки, рассказанные в темноте, – дело святое (тогда хитом была история про Белую женщину, которая бродит по ночам тут, за окнами, и уводит за руку к себе, где над каменным столом парят дети, из которых она постепенно пьет жизнь; и, если в такую ночь, как эта, Белая женщина протянет вам руку, вы уже не сможете в ответ не дать свою), но о Совершенных я помалкивал.
Иногда казалось, что вся эта история существовала где-то в параллельной реальности, ну, или, на худой конец, в дурном кино. Гораздо дальше, чем Белая женщина. Я помнил напутствие Люды: чем меньше мы о них думаем, пишем или говорим, тем лучше защищены. В том смысле, что упоминать их в наших письмах вообще не стоит, ну, если только в самом крайнем случае и с соблюдением всех обходных путей. Тем более по лагерю полз упорный слух о якобы специальном поручении вожатым читать все письма. Для детей, рожденных в СССР, конспирология была любимой игрушкой. Примерно с неделю я убеждал себя, что странное письмо отца все-таки не крайний случай. Потом сообщил о нем Люде, прекрасно понимая, что опоздал, и ответное письмо из Махачкалы уже не успеет дойти до конца смены. Собственно говоря, я и не рассчитывал на обратное письмо, полагая, что все подробности обсудим уже при скорой встрече. Просто поделился информацией, вдруг это важно, и всё помнил про обходные пути. Однако ответ не заставил себя ждать. Телеграмму мне вручила вожатая, срочную, и у меня отвисла челюсть – сколько же Люде пришлось заплатить за это послание!
Я очень рада, что всё хорошо тчк Песню Артек знаю тоже тчк Прекрасные каникулы это море солнце песок тчк Его пока не видела тчк Имя исполнителя запомню конечно тчк Он очень классный тчк У тебя есть записи впрс знк Кто ищет тот найдет тчк Скучаю тчк Но для тебя сейчас время когда надо много есть тчк
Я захлопал глазами. В «Артеке», как и на всем Южном берегу Крыма, нет песка.
– Смотри, Колесо, тебе какую-то белиберду прислали! – заявила вожатая. Моей растерянности она не заметила. – Что за песня-то, «Спокойной ночи, родной „Артек“», что ли? А эта Люда Штейнберг – твоя девушка? Она у тебя умственно отсталая или просто беспокоится, чтобы ты хорошо кушал?
– Читать было необязательно, – хмуро пробурчал я.
– Ну и ладно, – дружелюбно, как ни в чем не бывало, согласилась вожатая. – Ты такой смешной, Колесо, жаль, что еще такой маленький.
Это она меня так дразнила, подначивала; вообще-то она была ничего. Я тут же смутился, но всё это было неважно. Я только изображал хмурость и смущение. Может, мы с Людой немножко и параноики и никаких инфотаможенных застав Совершенных на самом деле не существует, но передо мной лежали обходные пути, тайный груз, который только что нелегально пересек границу.
Это был наш с Людой простенький шифр «3 × 3», так мы с ней договорились. Имело смысл только первое слово, а три следующих действительно являлись полнейшей белибердой. Знаки препинания не считались. И чтобы не запутаться, мы решили, что все наши смысловые предложения тоже будут состоять всего из трех слов. За время нашей летней разлуки и активной переписки шифром мы не воспользовались ни разу, всё больше сообщая друг дружке про всякие веселые истории и, подспудно, о наших пока неустоявшихся или еще неосознанных детских чувствах. И тут на тебе – телеграмма, да еще срочная. Все-таки мобильная связь, которой позже занялся мой отец, неудавшийся писатель, а потом и смартфоны кардинально изменили нашу жизнь. Не знаю, стало ли от этого лучше. А в тот давно отцветший августовский вечер перед концом смены и отъездом в Москву я положил перед собой телеграмму и добросовестно вычеркнул по три слова. Вздохнул, потому что ее слово «скучаю» тоже пришлось зачеркнуть. Конечно, увидеть меня за этим сомнительным занятием было некому, как и того, что я снова уставился в пустоту. Я сообщил Люде о Григорове, которого извлек из своих гриппозных кошмаров, и вот теперь он появился на самом деле. «Может такое быть совпадением? Как думаешь, может, случайно услышал где-то, а сам забыл – имя-то необычное для наших широт?! Просто ты говорила, что это может быть связано со мной… Я прекрасно помню, о чем мы говорили в тот день, прежде всего потому, что в тот день мы впервые поцеловались…» (Написал, даже покраснел, хотел зачеркнуть, но не стал этого делать, а потом, закончив письмо, быстро запечатал конверт, чтобы уже не передумать.) Я попытался, чтобы мой тон был беззаботным, как и во всех предыдущих письмах, но вышло так, что мне не то чтобы страшно, но как-то немного не по себе.