(не стесняйтесь, вызывайте нас в любое время)
Посмотрел на притихший дом, который мы создавали с такой любовью и где оставались те, кого я так сильно люблю, и на какое-то мгновение мне показалось, что дом следит за мной своими черными окнами. Конечно, показалось…
Я заставил себя отвернуться. Вглядываясь в предрассветные сумерки, включил зажигание. Восход уже рядом, а путь предстоял неблизкий.
Глава 2
Дервиши и Совершенные
1989 год. Весна
– Воро́ны Кузьминского парка надежно стерегут границы.
– Чего?!
– И всё знают.
– Чего знают?
Она посмотрела на меня.
– Я не шучу. Вот это место. – Развела руками, да еще притопнула ногой для наглядности. – Перекресток дорог… Но делать это надо только на восходе, понимаешь? Вот пока встает солнце.
На моих губах всё еще играла насмешливая и немного дураковатая улыбка, хотя в горле уже начало подсыхать.
– Эти вот лучи ее не убивают, а наоборот, готовят, – добавила она. – А потом сразу спрятать в тень. Ну или тряпку накинуть. Как только солнце оторвется от горизонта. Только тогда она получится.
– Дурная кровь? – Мне пришлось сглотнуть. Изображать дальше дурашливо-добродушное сомнение, с каким обычно ловят на слове друзей-завирушек, становилось всё сложнее.
– Не хочешь – не верь. Очень надеюсь, тебе не понадобится. Эти лучи на восходе много чего могут исцелить.
Я сморгнул. Светлая челка; наверное, серые глаза, которые, правда, умели становиться пронзительно зелеными: до этого самого момента я не понимал, почему над Людой Штейнберг потешались в школе, по мне, так она была красавицей. Такие обычно верховодят, чумаря всех остальных. Но сегодня ей удалось поставить своеобразный рекорд со своими безумными историями, сегодня она, можно сказать, шокировала даже меня – самого лояльного своего слушателя.
– И перышко это на камне… – Я скосил взгляд на землю.
– Ты меня не слушаешь! – Она нахмурилась, но скорее весело, как-то у нее так получалось. – Камень тут ни при чем, любой подойдет, главное – место. Как для магнитной стрелки на компасе. Но перышко, да, – неподвижно. Вероятно, я ошиблась.
– И они… Их семья, или как там, – одно существо? – Мне наконец удалось перевести дух. – Вот прямо много разных людей на самом деле – одно существо?!
– Очень рада, что у тебя веселое настроение. – Она не смутилась и не обиделась моему вернувшемуся насмешливому тону; казалось, ее искренняя терпеливая доброжелательность не знала пределов. – Но слава богу, этого существа пока нет рядом.
Вслед за ее взглядом я посмотрел на перышко: видимо, его неподвижность указывала на отсутствие монстра из диковатой фантазии моей четырнадцатилетней подруги.
– Но… почему именно собаки? К тому, собачка-то тут при чем?! Ее что, не жалко?
– Потому что это как волосы или ногти: если отстричь – вырастут новые! А новая рука или даже палец у тебя не вырастут.
Я ухмыльнулся. Затем кивнул. Выходило вроде складно, но всё равно безумновато.
«Черт, да ей только книжки писать», – мелькнуло у меня в голове, но вслух говорить ничего не стал.
Я долго не решался к ней подойти, хотя она мне сразу понравилась. Всегда отыскивал глазами и смотрел ей вслед. Невзирая на подколы товарищей: «Чего, Колесо, запал на тронутую?» – и дружный хохот, и мое смущение, которого, конечно же, никто не видел. Разумеется, Люда Штейнберг была странной, необычной и поэтому нравилась мне еще больше. Кстати, Колесо – это я, будем знакомы! Производная от фамилии. Ну, еще, видимо, учитывая тот факт, что я лучше всех исполнял трюки на велосипеде и у меня был первый на районе настоящий велик BMX. К тому моменту, как она рассказала мне про дурную кровь, мы недавно познакомились. Решился наконец. Случайно разговорились по дороге, и через несколько дней я уже нес ее портфель.
– Ты взял меня под защиту? – усмехнулась она.
А я покраснел. Ну а что мне было делать – признаться, что я на нее запал?! Позже, когда я уже начал понемногу доверять ее историям (увы, пришлось!), она скажет: «Хорошо, что мы появились в жизни друг у дружки», – и я решусь на следующий шаг. Я впервые ее поцелую. И сам испугаюсь, и ее реакции тоже – это был самый неопытный, неумелый и лучший поцелуй в моей жизни. Люда Штейнберг замерла, глаза сделались до густоты зелеными, а краска, наоборот, отхлынула от щек. Я решил, что она мне сейчас врежет, и уже собирался дать на попятный. Мне даже показалось, что я только что как-то гадко предал нашу дружбу. Мол, целуйся себе с девочками, которые позволяют, а не… Ее губы разлепились.