Потом она поняла, что ее кто-то окликает: «Мерьем!» Повернувшись, она увидела, что хозяин протягивает ей красную баночку кока-колы. И она взяла ее, холодную, словно лед.
И вдруг Профессор, он попросил называть его так, ей сделал что-то очень странное: улыбнувшись, подмигнул. Мерьем посмотрела на Джемаля, который оставался у руля, и поняла: парень в волнении прилип к штурвалу и ничего не видел. Тогда она тоже подмигнула Профессору. Так между ними был заложен первый кирпич сообщничества.
Однако, подмигнув, Мерьем немедленно добавила следом: «Спасибо, дедушка!», что расстроило Профессора. Ему пришло на ум стихотворение Караджаолана, которое он очень любил: «Одна девушка сказала мне «дядя», так что же мне поделать?!»
Впервые в жизни молодая девушка обратилась к нему даже не «дядя», а «дедушка». Да он ведь еще не в том возрасте, чтобы быть дедом для нее, разве что в отцы ей годится! Но, видимо, отросшие волосы и борода низводили его до положения дедушки…
Ему было обидно, что молодые ребята считают его пожилым и дряхлым, но запах жасмина возвращал ему восторг молодости.
И он еще раз подумал: «Человек забирает горечь у другого человека».
Первую ночь они провели, бросив якорь в изумительной красоты бухте, каждый ночевал в своей каюте. На паруснике было три каюты, и никто не испытывал стеснения.
На следующее утро Джемаль и Мерьем проснулись рано и вышли на палубу. Каково же было их изумление, когда ближе к обеду они увидели Профессора! Им даже поначалу показалось, что на борт приняли нового пассажира.
Потому что Профессор, встав ближе к одиннадцати утра, взял ножницы и отрезал отросшую до груди густую бороду, а затем еще и побрился. Он уже забыл, когда видел себя в зеркале без бороды, и, посмотрев на гладко выбритое лицо, с внутренним волнением подумал:
«Вот бы я до сих пор был молодым!»
Без бороды его лицо выглядело утонченным, кожа гладкой.
Он знал, что, выйдя из каюты, очень удивит ребят. Он вспомнил о сцене из романа Джона Доса Пассоса «Манхэттен». В этом прекрасном романе рассказывалось об одном бородатом человеке: как-то перед аптекой он увидел рекламу нового лезвия «Жилетт», купил его, вернулся домой, зашел в ванну и побрился, а когда вошел в комнату, дети закричали: «Ой, посмотрите, кто это?!», словно не признали его. Вот и Профессор оказался сейчас в такой же ситуации.
Вышло все так, как он и думал. Мерьем с Джемалем даже вздрогнули, решив сначала, что столкнулись с посторонним человеком, однако поняв, в чем дело, изумились, насколько же Профессор молод.
Теперь уже Мерьем не могла сказать ему «дедушка».
Хамелеон-недотепа
А сейчас, с позволения читателей, мы перенесемся в последний день – то есть день, когда Ирфан Курудал расстанется с Мерьем и Джемалем.
Через месяц после того веселого, яркого дня, когда платок улетел в море, Профессор стоял на палубе – один, с выбитыми зубами, залитым кровью правым глазом, которого он даже не чувствовал от боли, в непередаваемо глубоком отчаянии, колеблемый порывами ветра.
Приключение закончилось. И он даже представить не мог, куда направить яхту, какой курс взять.
Он поднял нагретую за день солнцем чуть ли не до кипения бутылку джина и стал думать обо всех событиях, случившихся с ним за последние дни, которые потрясли, изменили все его жизненные устои так, что теперь Ирфана Курудала нельзя было узнать.
Он выпал из жизненной колеи. Поиски метанойи закончились поражением, и он с головой погрузился во мрак разверзшейся внутри него бездны. (Ему так нравилось думать: внутри меня бездна!)
Теперь он очень хорошо понимал, почему оставил нормальную безопасную жизнь, почему ввязался в эту авантюру. Безопасность была единственной причиной, по которой он оставался заключенным в тюрьму принадлежащего ему имущества. Он хотел не просто оторваться от домов и вещей, кресельных гарнитуров, диванов, обеденных столов, сервировочных приборов, серебра и хрусталя, он поставил перед собой задачу спастись от опасности совершенно другого свойства. Какая это была опасность? Он сам! Заведенный порядок мешает человеку быть самим собой. Вот он и захотел выбраться из этого круга, как из брони.
Он думал о влиянии, которое оказала на все происходящее Мерьем. Он не знал, куда плывет, однако понимал, что с каждой секундой все больше удаляется от девушки.
Это и огорчало, и радовало его.
Он не задумывался над тем, куда прибьет его парусник, закончится ли его путешествие на одном из греческих островов, на вершине острой скалы, или его снова выбросит ветром к турецким берегам? Он не знал и не хотел знать. По крайней мере, возможность столкнуться с другим судном крайне низка. Это было практически невозможно. Потому что никто не сможет приблизиться, изменив свой путь, к паруснику, совершающему столь дикие маневры.