Из жизни Якуба стерлась его родина; никогда он не вернется, не увидит этих людей и постарается сделать все, чтобы его дети забыли Сулуджалы. Кстати, в свидетельстве о рождении детей он указал Стамбул. У него волосы дыбом вставали от мысли, что когда Зелиха подрастет, может оказаться в таком же положении, что и Мерьем.
– Смотри, Джемаль! – сказал он. – Ясное дело, это распоряжение отца, а ты, с позволения сказать, боишься его больше, чем Аллаха. Поэтому бесполезно говорить тебе: не делай этого, откажись! А если уж собираешься выполнить приказ отца, сделай все немедленно.
Якуб объяснил, что в получасе ходьбы отсюда на безлюдной магистрали есть высокий виадук. Жители деревень, переселяющиеся в Стамбул, всегда приводят там в исполнение подобные убийства чести. Сколько девушек до сего дня сброшено в пропасть, никто не знает! Время от времени об этом сообщают в газетах и по телевизору, да что толку…
Спустя некоторое время, лежа в темноте на тонком, словно плоская лепешка, матраце, Джемаль составлял план. Оттягивать дальше было нельзя. Нет, только подумать, как все получилось: проделать такой путь и здесь попасть в район, находящийся в оцеплении жандармерии! Если остаться еще на один-два дня и примелькаться здесь, то исчезновение Мерьем будет заметно. Поэтому лучше всего выйти утром и завершить эту тягость у пропасти, о которой рассказал брат. А поскольку возвращение одного человека вместо двух может вызвать подозрения, он не станет возвращаться. Ему очень не понравились разглагольствования Якуба, особенно выпады против отца, уничижительные отзывы о родных краях, да и сам этот дом.
Покончив с Мерьем, он встретится с Селахатдином, потом сядет на поезд и отправится в Ван, а правильнее сказать – прямиком к Эминэ! В дороге можно будет выспаться, а через два дня, которые пролетят как минута, открыв глаза, оказаться дома и, даст бог, забыть обо всем этом.
Этот заброшенный виадук в получасе ходьбы отсюда. Значит, все дела чести там решаются и грешных девиц там сбрасывают…
Приняв решение, Джемаль настолько успокоился, что не прошло и нескольких минут, как он уже погрузился в плотный, как туман, сон.
Одиночество – удел Всевышнего!
Однажды утром Профессора разбудила ужасная головная боль. Когда он, выпив две таблетки тайленола, вышел на палубу, то подумал, что море умерло. Прижатая небесами вода посерела, помутнела, в ней не улавливалось никаких признаков жизни, она казалась застывшей, как бетон. Под пульсирующий стук в висках Профессор стал думать о конце: если посмотреть с точки зрения Лорки, итог всему – смерть: «Так умрет и море!»
Но как жаль, что молодой человек, которого звали Федерико Гарсиа Лорка, сумевший сделать столь глубокие выводы в юном возрасте, не смог прожить достаточно долго, чтобы обогатить их зрелой мудростью!
Море, накануне чрезвычайно игривое и дружелюбное, сейчас окуталось мрачной холодностью, такой же твердой и непроницаемой, как панцирь черепахи. От воды веяло враждебностью.
Для Профессора, с детства привыкшего к воде, море было разве что чуть больше, чем огромная лужа. Но после пережитого двумя днями ранее шока его нервы еще не пришли в порядок.
Чтобы уберечься от бури, которая завывала как дикий зверь, бушуя на горизонте, он ринулся в близлежащую гавань. Ветер с бешеной силой рвал паруса. Когда Профессор вошел в гавань, обнаружилось, что ветер не утихает. Ирфан стремился как можно быстрее подойти к берегу. Владельцы яхт, стоявших у причала, увидев его парусник, влетевший в гавань на огромной скорости, стали кричать и, размахивая руками, подавать ему сигналы. Они очень хорошо знали, что, если не сбавить скорость, можно попасть в большую беду.
В ту же секунду он понял, что у него за спиной – огромный корабль. Тот вошел с другой стороны гавани, чтобы пришвартоваться, и только сейчас, заметив перед собой хрупкую яхту, принялся подавать оглушительные свистки. С одной стороны – опасный порт, с другой – тревожные свистки огромного корабля! Все это ошеломило Профессора. Конечно, он знал, что яхту надо пришвартовать. Он хотел бросить на причал концы, потом медленно-медленно подплыть на моторе, но не знал, как справиться в одиночку. Тали были установлены слишком часто. Это было удобно, но если парус накручивало на мачту или он цеплялся за таль, швартовка серьезно усложнялась. Профессор вцепился в штурвал, если бы он отпустил его, парусник неизвестно куда бы понесло, он стал бы неуправляемым. Но с другой стороны, держа руль, нельзя было управиться с делом. Проблема в том, что он один. Если бы на судне был еще хоть кто-нибудь, было бы гораздо проще – один держит руль, другой швартуется – и готово!