Счастье
Я не могу представить себе жизнь вне комнаты. Многое из того, что я помню, связано с ней или тем, что здесь находится. На окнах — небесно-голубые занавески, на подоконнике — цветок, названия которого я не знаю, ниже — белая батарея, на которой точками проступает ржавчина.
Стены в комнате пожелтели от времени и стали цвета слоновой кости, а в правом верхнем углу потолка виднеются рыжие разводы. Старушка — соседка сверху — раньше часто заливала нас. Какое-то время после этого находиться здесь было неприятно: сырость забиралась в горло, ползла по ноздрям липким, тошнотворным запахом плесени, а воздух был влажным и спёртым.
Казалось, жить в комнате стало невыносимо, поэтому отчим перебрался ко мне, а меня перенесли сюда. Вообще, так даже лучше: в этой комнате гораздо больше света — благодаря огромному окну и, пускай слегка пожелтевшим, но всё же светлым стенам.
— Вить, ты овоща кормил? — спросила мать.
— Я не помню! Хрен с ним, вечером поест!
Голоса звучали отдалённо, но слышно было хорошо.
Раздался телефонный звонок, разговор было не разобрать.
В этот момент за окном заиграла мелодия. Мне нравится слушать музыку. Услышать её удаётся нечасто, но иногда — летом, когда окна открыты из-за жары, — до меня доносятся песни, под которые сосед чем-то занимается в гараже.
Музыка вдохновляет и окрыляет меня. Музыка — это совершенно особый мир, где каждый звук, ласкающий барабанные перепонки, словно обнимает душу и влечёт её ввысь — к звёздам. Что касается звёзд, то они будоражат моё воображение. На них я тоже очень люблю смотреть. Вернее, любил. Всё изменилось, когда рядом с домом напротив поставили новый фонарный столб. Яркий жирный свет всё затмил, звёзды пропали, и теперь мне не на что смотреть. Но всё же иногда — когда сумерки наступают рано или лампочка в фонаре перегорает — я опять их вижу.
Удивительное дело. Я знаю, что свет этих звёзд может быть единственным, что от них осталось. Ночное небо полно призраков. И какой в этом смысл?
В мире, за дверью, послышались голоса, шорохи, а затем раздался характерный звук поворачивающегося в замочной скважине ключа. Хлопнула дверь, и снова звук ключа в замочной скважине. Теперь в квартире я один. Мать и отчим не придут до вечера.
Луч света скользит из одной части комнаты в другую. Великое светило тоже со мной. Со мной — те прекрасные кучевые облака за окном и проносящиеся по небу ласточки. Со мной — шум дома, в котором я нахожусь, и шум моего сознания.
Несколько недель назад заходила Лиза. Мне невероятно повезло с сестрой: наверняка не каждая сестра стала бы приходить ко мне и читать Достоевского. А Лиза приходила и читала мне «Подростка».
Вообще, я не люблю Достоевского, но, когда его читает Лиза, он мой любимый писатель. Также я обожаю прочитанных её голосом Торо, Стендаля, Пруста. Особенно Пруста — потому что, когда она его читает, мне становится так понятно то, что он писал, словно это какой-то близкий мне человек, словно бы это я сам писал для самого себя. Настолько понятно мне это становится!
А потом Лиза перед уходом по обыкновению целует меня в лоб, о чём-то громко говорит с родителями — и вот уже третью или четвёртую неделю не появляется.
Они помирятся, я в этом уверен. Но без Лизы не так хорошо, а когда Лиза рядом — сердце поёт.
Умей я разговаривать — я бы учился петь. Примерно я представляю, что это такое — пение: человек, обладающий сильными лёгкими, выпускает из них определённым образом воздух, волей и умом контролирует состояние горла и связок, и так производит нужные ему звуки, которые складываются не просто в слова, а в музыку слов.
Музыкой слов я могу назвать ещё поэзию. Стихи Лизонька тоже мне читает, но нечасто. Когда она это делает, я всеми силами разума стараюсь запомнить их. Она это понимает — у нас с ней условный язык: когда я определённым образом моргаю, она читает мне ещё и ещё. До чего же умна Лизонька!
Легко учить хайку. Но они заставляют думать, а не чувствовать — поэтому мне они всегда казались сложнее обыкновенных стихов. Взять хотя бы Басё:
Долгий путь пройден,
За далёким облаком.
Сяду отдохнуть.
Три строчки, восемь слов, сорок пять букв — а этого оказывается более чем достаточно, чтобы в полной мере передать отношение героя к смерти. Хватает и для того, чтобы выразить, как он прожил жизнь. Смерть он воспринимает как отдых.
Тут к месту вспоминается, как апостол Павел писал: «Ибо для меня жизнь — Христос, и смерть — приобретение».
А что жизнь для меня? Неужели и для меня жизнью может быть Христос? Неужели для меня смерть может быть приобретением? Впрочем, со вторым я согласен — многие бы, находясь на моём месте, так считали. Я уже не помню, каково было мне, когда я стал таким. Не помню, как себя чувствовал, потому что, как мне кажется, мозг нарочно убирает все подобные воспоминания.