— Ишь ты, — хмыкнул Миша. — Девушка с книгами. Картина, кажется, такая есть, если я ничего не путаю.
Таня пожала плечами.
— Голодная небось? — спросил Миша.
Таня смешалась: она действительно была голодной. То есть не то чтобы совсем, но легкий голодок ощущала почти всегда.
— Давай зайдем в рюмочную, что ли, — предложил Миша. — Там пельменей можно поесть.
Таня сглотнула слюну и лихорадочно кивнула, хотя, может быть, это было совсем даже неприлично — соглашаться на эти пельмени в рюмочной.
— Премию вчера выписали, вот я и гуляю, — объяснил Миша. — Я же рабочий человек.
Но даже если бы Мише и не выписали эту премию, Таня все равно бы за ним пошла куда угодно, лишь бы руку ей протянул. Таня шла в эту рюмочную рядом с Мишей и размышляла, что он из тех мужчин, которым хочется безусловно верить. Ведь если Мише не верить, тогда кому же еще? Нет, в самом деле, кто бы из парней вот так взял и предложил бы ей поесть пельменей? Живот у нее всосался внутрь и почти прилип к хребту. И когда они зашли в эту закусочную, Таня, даже не дождавшись пельменей, отщипнула от куска хлеба, выставленного на стол.
— Голодная, я так и знал, — зафиксировал Миша. — Чем вас, студентов, вообще в столовой кормят?
Не дождавшись ответа, потому что понял, что Тане стыдно честно ответить на этот вопрос, Миша продолжил:
— Вот я после седьмого класса пошел на завод, чтоб свою копейку иметь, а не то зубы на полку. Батя у меня на войне погиб, мать сразу сказала, что денег нам не хватит десятилетку окончить. Она на почте работает, откуда у нее такие деньги? А на заводе платят неплохо по сравнению с почтой-то. Вот ты на учительницу выучишься, да? А ты знаешь, сколько платят учителям?
— Это даже совсем не важно, — ответила Таня, уминая пельмени. Для нее теперь ничего важнее этих пельменей и не оставалось.
— Да как же не важно? — Миша ловко хлопнул рюмку водки, запивая пельмени. — Ну, я тебе водки не предлагаю. На голодный-то желудок.
Напрасно. Таня сейчас бы от рюмки не отказалась. Если бы Миша предложил, конечно. Почему-то он выглядел таким человеком, с которым совершенно не страшно пить водку — ни под мостом, ни в забегаловке. Но почему Миша производил именно такое впечатление, она даже себе объяснить не могла. И тем более она не задумывалась, что же такое случилось, что Миша решил ее угостить.
От пельменей она раскраснелась и будто немного опьянела. До такой степени, что даже оставила в закусочной связку книг, чего прежде в принципе не могло случиться. Однако все же случилось.
Так они стали с Мишей дружить. Водки он ей больше не предлагал, видно, понял, что ее интересуют более высокие предметы, однажды даже пригласил ее в театр на спектакль о сплавщиках леса. Ну, там, про сложности выполнения плана и производственную любовь. Таня опять выклянчила у Зины Белогуровой платье, правда, уже не зеленое, а красное. И оно оказалось ей чуть маловато, выходит, Таня с зимы слегка поправилась, Зина даже спросила: «А ты не беременная?» Ей самой Миша нравился и другим девчонкам тоже. Поэтому они, наверное, ожидали, что Миша бросит Таню с ребенком, и тогда Третьяковой точно конец. Потому что у нее на свете нет ни одной родной души, а техникум она еще не окончила, ну и куда пойдет с дитем?
Таня тогда ничего не ответила Зине, только плечами передернула, но на перемене подошла к портрету Сталина, который висел в столовой, и мысленно обратилась к нему: «А вот что, если...» Их так учили в техникуме, что в любой ситуации нужно равняться на товарища Сталина, как бы он поступил. Когда Таня ходила в школу на практику, дети в классе приветствовали ее хором: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!» Хотя товарищ Сталин, безусловно, не бросил бы беременную девушку, стыдно даже о таком спрашивать. Поэтому Таня смутилась собственных мыслей и быстренько отошла от портрета.
Потом, Таня же не была беременная, вообще ничего такого у них с Мишей не было. Просто она устроилась подрабатывать посудомойкой в кафе «Одуванчик» и по вечерам подъедала за посетителями, вот и нарастила бока. Случались такие клиенты, что назаказывают себе и первое, и второе, и три салата. А сами сразу накачаются, и блюдо нетронутым остается. Ну или почти нетронутым. Так, сбоку вилкой поковыряют. Что же, хорошую еду в помойное ведро отправлять? Хоть бы свиней держали при этом кафе, вон как у них в детском доме, там все в дело шло...
На этом спектакле про сплавщиков Миша хохотал так, что с заднего ряда на него шикали: «Не мешай смотреть!» — причем Таня никак не могла понять, что там такого смешного, и Миша ей в тот день даже разонравился. И можно было вообще на этом дружбу закончить, потому что они с Мишей только целовались, и больше ничего. Но потом, после спектакля, Миша, распаленный искусством, пошел Таню провожать до общежития, и когда они уже дошли — ну, там дровяные сараи стояли во дворе, — так вот, Миша ее в закутке к стенке прижал и лапать стал через пальто, да так грубо еще, что она чуть не закричала. Но тут же подумала, что это, наверное, хорошо, когда парень к ней пристает. Значит, любит, наверное.