Раньше в моей голове всплывала картина, какой я буду, когда вырасту. После того, как озвучили диагноз, эта картина, кажется, превратилась в карикатуру, и я старалась больше не думать об этом. Когда учишься жить, оглашение смертного приговора подобно сертификату, который означает окончание обучения. Я съедаю последнее равиоли и подумываю, не заказать ли мне еще макароны с рагу, но мой желудок скоро лопнет, а я еще обязательно должна съесть тирамису, поэтому беру чиабатту и макаю ее в соус.
Нет, мне больше не шестнадцать. А может, никогда и не было по-настоящему. Я так много думала, как будто пыталась за это время, которое у меня еще осталось, подумать обо всех вещах, которые могли бы произойти за всю жизнь. Я делаю глубокий вдох. Может, это и не было расточительством времени. Может, я такая, какая есть. Но последние недели посвящены моему желудку. У него нет шансов в борьбе против моего разума. Я чувствую, как последний кусочек хлеба, перемешанный с соусом, мягко тает во рту, и в этот момент я вспоминаю Оскара и дрожу от мурашек, бегущих по коже.
Да, может быть, жизнь делает все, что захочет, но, возможно, она знает, что делает. Наверное, я должна наконец осознать, что в моих руках не осталось ничего, кроме момента. Самое время признать это. Я не знаю, как лучше. У жизни намного больше опыта, чем у меня. Хоть я и никогда не управляла своей жизнью в полной мере, это прекрасно – передать бразды правления кому-то другому, несмотря на то, что мне тяжело смириться с этим.
Сладкая жизнь
Это впечатляюще. Совершенно неважно, насколько я сытая, но для кусочка тирамису всегда найду место. Не имеет значения, сколько я съела до этого. Местечко найдется. Стоит признаться, после этого мне всегда становится плохо. Но это тошнотворное состояние стоит того. Я довольно откладываю вилку и не обращаю внимание на колющие боли на вдохе, они, по крайней мере, никак не связаны с моим сломанным сердцем и отсутствующей легочной артерией.
– Я должен кое-что сказать, – папа берет белоснежную тканевую салфетку. Мы ожидающе смотрим на него, пока он вытирает рот и затем кладет салфетку на стол. – Речь идет о деле Петерсена.
– Нет, пожалуйста, – Ларисса раздраженно закатывает глаза. При разговоре на любую другую тему мама могла бы взять себя в руки, но сейчас она просто сжала губы.
– Я откажусь от дела.
Мы в недоумении смотрим на него. Вопросы витают над головами как выноски с текстом, но мы не можем ничего сказать, словно нас парализовало. Первой отходит мама. Она откашливается и с придыханием произносит:
– Что? – она говорит так тихо, как будто он сказал что-то неприличное. Что-то такое, что нельзя произносить вслух на публике. – Ты… ты откажешься от дела?
– Да, я откажусь от дела, – отвечает отец и нежно улыбается. – Я хочу проводить больше времени с семьей.
Озвучив это, он смотрит на меня, и я не знаю, как должна на это реагировать. Я должна радоваться? У него были месяцы. Месяцы. Но он продолжал работать. Не сосчитать, как часто мне хотелось видеть его больше. Как часто мне хотелось, чтобы он наконец отказался от этого проклятого дела. Я смотрю на Лариссу, она улыбается. Все улыбаются. Кроме меня.
– Это замечательная новость, – говорит мама, и ее глаза наполняются слезами.
– Я тоже так считаю, – отвечает Ларисса.
Все смотрят на меня. Три пары глаз сверлят меня взглядом в ожидании, и я точно знаю, что в этот момент думает моя сестра: «Скажи спасибо, ведь он сделал это только ради тебя. Ради нас он бы не сделал ничего подобного». А я думаю: «Если бы один из вас умирал, он поступил бы так же. Я, честно сказать, с удовольствием бы продолжила жить». Но мы обе молчим, потому что знаем, как родители относятся к скандалам на публике.
– Тесса, любимая, а ты что думаешь? – спрашивает он и кладет свою теплую руку поверх моей. Я хочу что-нибудь ответить, но мой язык онемел. Как на приеме у зубного. Как будто подействовала анестезия. – Дорогая?
Я прокашлялась:
– Ты это делаешь из-за меня?
Он смотрит на меня какое-то время, затем отвечает:
– Да, поэтому тоже.
– Я… – начинаю говорить, но останавливаюсь.
– Продолжай, – мягким голосом говорит он и подбадривающе улыбается, но я не знаю, что должна сказать.