– Можешь убрать его? – он протягивает мне зайца, и я запихиваю его в сумку. Он губами произносит «спасибо» и берет трубку. – Мама?.. Да, у нас все хорошо. – Он смотрит на меня. – Мы в Риме… Да, уже посмотрели город… – Оскар медленно ходит туда-сюда, а я разглядываю его. – Мы сейчас пойдем есть пиццу, а потом к фонтану Треви… Нет, где?.. Нет, я не знаю такой… да, было бы здорово. – Он проводит рукой по волосам, и мне хочется, чтобы это были мои волосы. – Дай угадаю, южнонемецкий! – смеется он, а я так люблю этот звук и его выражение лица. – Я знаю, мама… Да, сделаю… И я тебя… Я передам ей. – Оскар прощается и убирает телефон. – Тебе привет от мамы.
– Спасибо. – Я смотрю на него. – У всех все в порядке?
Оскар пожимает плечами.
– Полагаю, да, – говорит он и застегивает рюкзак на спине. – Я забыл спросить.
– Забыл спросить?
Оскар прижимает меня к себе.
– Да, наверное, потому что я сейчас думаю только об одном…
– О чем? – спрашиваю я шепотом, мой голос дрожит.
– О пицце, – говорит он с ухмылкой и обнимает меня за плечо.
– О пицце?! – наигранно расстраиваюсь я.
– Да, тебя я не могу съесть.
Я смеюсь.
– Ты не проголодалась? – удивляется он.
Слегка пожимаю плечами.
– Может быть, немного, – отвечаю я, но на самом деле сыта сейчас этим воздухом и любовью.
– Немного… – пренебрежительно говорит он. – Креветка, ты должна была проголодаться. Ты почти ничего не ела.
Я обожаю, когда он заботится обо мне. Обожаю, что он знает, какая я, и все равно остается со мной. Я обожаю то, что после вчерашнего вечера он все равно берет меня за руку и целует. Обожаю его взгляд и родинку на щеке и его запах, его улыбку и то, как он на меня смотрит. Я обожаю все в нем, но больше всего обожаю чувствовать себя живой рядом с ним. И что он заставляет забыть о том, что меня скоро не станет. Мое сердце возбужденно стучит, а руки дрожат, когда я кладу их на его шею. Я смотрю ему прямо в глаза и целую. Потому что могу это сделать. Потому что я еще здесь. Потому что я его люблю. Мы стоим обнявшись посреди переулка в центре Рима, и с каждым вздохом нас окутывает дух вечности.
Безумно ликовать…
Основание пиццы крайне тонкое, корочка хрустящая, а колбаски сочные. Чувствуется розмарин и сладкий томатный соус. Я часто ела пиццу, но эта настолько хороша, что я готова есть ее до сумасшествия.
– «Немного голодная» выглядит совсем по-другому, – говорит Оскар и берет последний кусок пиццы.
– Я уже давно наелась, – отвечаю я, чавкая, и откусываю еще пиццы. – Я просто не могу остановиться.
Он смеется, и я заражаюсь этим смехом. Послеобеденное солнце мягко накрывает местность и освещает глаза Оскара.
– Мы должны отправляться в путь, – говорит он, еще больше ухмыляясь. – Или ты еще хочешь десерт?
Я надуваю щеки и медленно выпускаю воздух.
– Мне уже плохо.
– Хорошо, тогда я расплачусь.
– Нет, Оскар, я заплачý.
– Креветка, если я хочу пригласить свою девушку на обед, то приглашаю свою девушку на обед…
Я наклоняю голову.
– Значит, я твоя девушка?
– Конечно, ты моя девушка, – говорит он и гладит меня пальцами по щеке, а затем встает.
Я смотрю ему вслед. Не знала, что можно ощущать себя так. Беззаботно и свободно. Как маленькое облачко, парящее в небе.
– Тесс? – Я поднимаю глаза. – Мне нужно быстренько сходить до банка, снять наличные.
– Но я могу заплатить.
– До этого ты меня все время угощала. И последнюю заправку оплатила ты. – Я хочу еще раз сказать ему, что у меня достаточно денег для нас двоих, но он кладет палец на мои губы. – Я правда хочу угостить тебя, хорошо?
Улыбка едва ли умещается на моем лице.
– Хорошо, – шепчу я.
– Я скоро вернусь.
– Хорошо, я жду.
Силуэт Оскара становится все меньше и меньше, затем он поворачивает за угол и совсем исчезает из моего поля зрения. В поисках занятия я роюсь в сумке, ищу телефон, но вместо него снова натыкаюсь на этот дебильный конверт, который уже в четвертый раз убираю в сторону. Я достаю его и разглаживаю. На нем написано мое имя. Сначала я не могу вспомнить, как положила его в сумку, но потом понимаю, что его сунула мне в руку мама перед отъездом. Даже не верится, что уже прошло пару дней. Он словно напоминание о прошлой жизни. Хорошо, дурацкое письмо, я прочитаю тебя.
Я вскрываю конверт и вытаскиваю три листа. Бумага шелестит в моих руках.
Я на секунду закрываю глаза, затем откладываю первую страницу на стол и ставлю на нее солонку, чтобы она не улетела. Если родители думают, что я не могу умереть, не узнав этого, то это, должно быть, действительно очень важно. Я делаю глубокий вдох. Итак, Ларисса, что же было таким важным, что ты написала об этом от души, но не могла рассказать мне в лицо?