Аня оперлась на ладони и попыталась приподняться вместе с неимоверной тяжестью его тела. Это с трудом получилось, боль между бедер тут же прекратилась, она вообще уже ничего не ощущала, кроме его судорожных, грубых движений.
— Подожди же, Олег, Господи! — крикнула она. — Я ведь не убегаю! И тебе, и мне будет хорошо!
— Заткнись, скотина! Витька! — вдруг позвал он громко и хрипло. — Иди сюда! Быстро!
Аня увидела полоску света, осветившую спальню сквозь открывшиеся двери, и Виктор спросил:
— Ты чего там?
Олег прокричал сдавленно:
— Давай! Суй ей в рот, суй, заразе!
— Ты что, Олег? — Дружок откровенно испугался, потому что в темноте не разобрал, что происходит на полу, возле кровати.
— Делай ее в рот, я тебе говорю! — Вопль его перешел в рычание. — Делай! Она, сука, нас продала! Цыганку продала и нас заложила! Нам ее подставили, сексотку! Утром за нами менты придут, дурак! Давай!
— Да ты рехнулся! Ко мне уже Галка двигается!
— И ее сделаем! — выдавил Олег. Перехватив Аню поперек живота, он встал на ноги, от чего она оказалась почти в вертикальном положении, головой вниз.
— Идите вы к дьяволу, ребята! — пробормотал Виктор и прихлопнул дверь.
Все кончилось так же резко и неожиданно, как началось. Обессилев, он выпустил ее из рук. Аня плашмя упала на ковер, больно ударившись коленями, а Олег отошел, распахнул двери и потребовал:
— Дай выпить.
Двери закрылись, спальня вновь погрузилась в темноту. Аня полежала несколько минут на ковре, пытаясь понять, что произошло, что она чувствует и что, собственно говоря, делать дальше. Во всем этом зверстве и боли было что-то щемяще-острое, обида мешалась с восторгом, и разобраться в своих ощущениях Аня не могла.
Она встала, сдернула с постели покрывало и забралась под одеяло. Голова гудела, болела левая скула. Аня побаивалась, что к утру под глазом расплывется радужный фингал.
Она вспомнила, как минувшей весной в гостинице городка Сигулда один тщедушный и кривобокий эстонец бил ее мокрым полотенцем изо всех своих хилых силенок, брызгал слюной и требовал, чтоб она кричала. А ей вовсе не хотелось кричать, но потом оказалось, что стоило только чуть пискнуть, как весь сеанс тут же заканчивался — эстонца скрючивало в пароксизме, словно он страдал падучей, и никакого продолжения естественного порядка не следовало. Если не считать того, что потом он падал на колени, целовал Ане ноги, извинялся, рыдал, купал в теплой ванне и укладывал спать, словно ребенка. А перед прощанием отдавал все деньги, что привозил с собой в командировку из Таллина, даже на чай в поезде себе не оставлял. Все мужики — уроды. Считают, что нужно — взять. Проявить мужество. В их тупые головы и мысли не приходит, что все можно получить добром и это получится во сто крат прекрасней.
«Хорошо, Олегушка, — решила она, — ты у меня получишь, милый, радости в твоем репертуаре».
В дверях квартиры прозвучал звонок, потом послышался веселый девичий голос, и Олег вернулся в спальню.
Не включая света, он подошел к кровати и постоял, словно оценивая непонятную ему обстановку.
— Ты еще здесь?
— Да.
— Тебе что, нравится, когда тебя бьют?
— Нет. Не знаю.
— Шлюха ты, — сказал он убежденно и упал рядом с ней. — Натуральная шлюха.
— Может быть, — монотонно ответила Аня. — Но я же сама осталась. Зачем надо было меня бить? Я сама хотела.
— Ты нас продала, — сказал он в подушку, но убежденности в голосе не звучало.
— Неправда. Ты сам этому не веришь. Папашка Штром послал меня сказать цыганке, чтоб она выходила. Вот и все. Никто за вами утром не придет. Ты просто трус.
Она приготовилась к тому, что он сейчас снова ее ударит, но он лежал неподвижно.
За дверью спальни снова зазвучала музыка и что-то загремело — похоже, уронили стул.
— Шла бы ты домой, — вяло сказал Олег.
— В чем? Ты мне платье разорвал.
— Тогда спи.
Он повернулся на бок и застыл, но дыхания его не было слышно. Аня понимала, что он не спит, быть может, пытается понять, что произошло, а может, ждет появления милиции с ордером на его арест.